Имперский Хранитель. Тетралогия (СИ), стр. 192

– Отец родной нажмёт кнопку снаружи, а мы останемся внутри под завалами, – говорю ему прямо в лицо. Сам он дышит часто, взволнован. – Подумай. Он уже наверху, сейчас нажимает детонатор, и бам! А мы тут, на паркинге. Успеем выбежать? Я вот сомневаюсь.

Щуплый бледнеет. Даже в тусклом свете паркинга видно, как кровь отливает от щёк. Он сглатывает, кадык прыгает вверх‑вниз.

– Но он сказал…

– А ты проверь, – перебиваю его. Беру его нить – «я верю командиру, я делаю всё, что он велит» – и меняю на «я сомневаюсь, я должен убедиться, я проверю пульт сам». – Подойди к нему, просто поговори о чём‑нибудь постороннем, а сам пронаблюдай, не дрожит ли у него палец над кнопкой.

Щуплый ещё раз сглатывает, кивает – быстро, часто, как курица зерно клюёт. Разворачивается и почти бегом направляется к выходу.

Я снова достаю нож. Перерезаю первый ремень – нейлон трещит, волокна разъезжаются, пластиковая оплётка скручивается в мелкие спиральки, как стружка из‑под рубанка. Второй ремень – быстрее, рука уже привыкла. Третий. Четвёртый – бомба кренится, я подхватываю её за скобу.

В кузов заглядывает Лысый. Увидел меня, нож, бомбу на боку – брови лезут на лоб.

– Ты чё творишь⁈

Я спрыгиваю с бомбой на бетон. Ноги протестующе хрустят – двадцать кило, не шутка.

– Валим отсюда, – говорю ему, перехватывая ящик поудобнее. – Молот решил нас кинуть. Щуплый уже с ним разбирается, проверяет пульт. Хочешь остаться под завалами – твоё дело.

Лысый колеблется. Нити его – ярко‑оранжевые, растерянность пополам с недоверием.

– Врёшь, – выдавливает он, но голос уже не уверенный.

– А ты проверь. – Киваю в сторону двери. – Сходи, посмотри, кто с пультом и что он делает.

Лысый переводит взгляд с меня на дверь, потом обратно.

– Ладно, чёрт с тобой, – бросает он и, развернувшись, почти бежит к выходу.

Я остаюсь один. На некотором расстоянии, возле колонны, вижу решётку дренажного канала – широкая, чугунная, с ромбовидными прорезями. Рядом на стене – знак пожарного резервуара, красный, потрёпанный, с пиктограммой воды. И прямо над ним, на колонне, – агитационный плакат. Император, подпись «Великий день единства». Смотрит на меня, как укоряющий родитель.

Канализация или технический отсек. Туда. Там, если рванёт, последствия будут скромнее…

– Стой! – орёт кто‑то сзади.

Волоку ящик к решётке. Тяжеловато, неудобно, да и я пока не тяжелоатлет – я маг, мать его, а маги обычно носят только дипломы об окончании курсов повышения квалификации.

Решётка. Ставлю ящик рядом, хватаюсь, дёргаю – с металлическим скрежетом края чуть приподнимаются. Сую под них пальцы, тяну вверх. Решётка поддаётся, откидывается с грохотом.

Внизу – темнота. Пахнет застоявшейся водой, ржавчиной. Дренажный тоннель или пожарный резервуар – хрен разберёшь. Но вода поглотит удар.

Подхватываю ящик, подтаскиваю к краю отверстия и сталкиваю вниз. Ящик падает, ударяется о стенки, потом всплеск.

В дыру также улетает сорвавшийся, видимо, с колонны плакат Императора.

Поздравляю, ваше величество. Вы теперь часть городской канализации. Место в истории вам обеспечено – прямо между дрейфующим мусором и канализационными крысами. Зато не душно, не жарко, и подданные не достают. А вслух бормочу в адрес своих фанатичных коллег:

– Всё, ребята. Теракт переехал в дренаж. Можете звонить и докладывать: операция «Чистота» захлебнулась.

Поворачиваюсь. Лысый уже вернулся. Лицо перекошено, кулаки сжаты.

– Ты всех обманул! Молот нормально держит пульт, он не собирался нас кидать!

– Ну и отлично, – пожимаю плечами. – Значит, он вас любит. Останетесь с ним под завалами.

Лысый вскидывает автомат.

– Предатель!

Короткая очередь – от бедра, не целясь. Пули выбивают бетонную крошку из колонны, но я уже упал на пол, перекатился за эту самую колонну. Плечом ощущаю влажное тепло, куртка в том месте порвана – задел, видать. Не глубоко, царапина, но кровит.

Слышу, как из двери выскакивает Молот. Лысый орёт ему во всё горло:

– Командир, он бомбу в канализацию выкинул!

Молот, судя по тому, как прервался топот, замирает. Я выглядываю – тот смотрит в мою сторону, в руке пульт – чёрная пластиковая коробочка, кнопка прикрыта прозрачным колпачком. Палец лежит сверху.

Вот чего я и опасался. Не доведи этому фанатику сейчас решить, что всё пропало, и нажать кнопку. Вода водой, но нам что‑то наверняка прилетит, мы ж тут все, как сельди в бочке. Да, эффект будет не тот, но двадцать кило пластида – это не петарда.

– Валим! – рявкает Молот своим. – Пусть эта крыса сама тут взрывается!

Он машет рукой в сторону выхода. Щуплый уже бежит. Константин, только что вбежавший, разворачивается выбегать обратно. Лысый колеблется, опускает ствол.

Первым делом убираю угрозу. «Подмена договора». Беру нить Молота – «я сжимаю пульт, я готов нажать» – и меняю на «мои пальцы сами разжимаются, пульт выскальзывает, я не могу его удержать». Я отказался от этой идеи, когда бомба была в фургоне, слишком тонкая работа для пальца над кнопкой, но теперь почему бы и не?

Нить дёргается, пульсирует алым. Молот вздрагивает, его пальцы непроизвольно разжимаются. Пульт падает на бетон, пластмассовый хруст, колпачок отлетает, коробочка раскалывается надвое. Крошечная круглая батарейка выскакивает и катится куда‑то прочь. Сделано в Поднебесной для верных сынов Империи. Ставлю плюсик за качество.

Теперь можно и с остальными поиграть.

«Подмена договора». Беру нить Лысого – «я слушаюсь Молота, я ухожу с ним, я не стреляю» – и меняю на «я слушаюсь себя, я ненавижу предателей, я стреляю в того, кто предал меня, а предал меня – Молот, потому что он хотел нас всех взорвать».

Нить Лысого становится ярко‑оранжевой. Он вздрагивает всем телом, как от удара электрошокером. Глаза его стекленеют на долю секунды, а потом он резко разворачивается и даёт короткую очередь в сторону Молота.

Три пули высекают искры из косяка двери в метре от его головы. Молот падает на бетон лицом вниз, закрывает голову руками.

– Ты чё творишь⁈ – орёт Константин, наставляя «Глок» на Лысого.

– Не знаю… – бормочет Лысый, и голос у него такой, будто он только что проснулся и не понял, где находится. – Само как‑то…

Константин переводит ствол на меня. Откуда‑то с другой стороны вдруг тоже звучит очередь. Пули щёлкают по колонне рядом с Константином, он шарахается, падает на спину, «Глок» летит в сторону. Гром.

– Всем лежать! – рявкает Гром. Он спускается вниз, автомат наизготовку.

Из‑за колонны выходит краг – этакая каменная глыба. В его руке болтается Петрович – ноги не достают до пола, лицо перекошено, руки пустые. Арбалет валяется метрах в пяти.

– Этот пытался бежать, – басит Краг. – Я его догнал.

Петрович хрипит, пытается что‑то сказать, но Краг слегка встряхивает его – тот замолкает и только булькает.

Ну вот и наши подоспели.

Константин уже на коленях, руки за голову. Щуплый сидит на бетоне, прижав колени к груди, раскачивается вперёд‑назад. Лысый стоит с поднятым автоматом, но не стреляет – смотрит на ствол в своих руках, будто видит его впервые.

Гром собирает оружие. Лысого, Петровича, Щуплого и Константина он связывает пластиковыми стяжками – руки за спину, ноги тоже. Плотно, так что даже если захотят бежать, смогут только кувыркаться.

Молота связываю отдельно. Прижимаю его лицом к полу, Гром затягивает стяжки на запястьях. Молот дёргается, пытается укусить меня за руку, но я уворачиваюсь.

Он поднимает голову:

– Ты зря это, Связев. Белов узнает.

– Обязательно, – соглашаюсь я. – Только не от тебя.

Молот хрипит, всё ещё пытается дотянуться до разбитого пульта – со связанными ногами у него получаются смешные дёрганые движения, будто он пытается станцевать лезгинку лёжа. Я быстро подхожу, пинком отшвыриваю обломки пульта подальше.

– Гром, – говорю, – как вы вообще сюда пробрались?

Тот усмехается, поправляет автомат.