Имперский Хранитель. Тетралогия (СИ), стр. 187

– Я не хотел, я не хотел.

Скорбенко заезжает во двор, глушит двигатель. Дождь барабанит по крыше. Мы выходим, Гром тащит за шкирку пленника, тот волочит ноги по гравию. Иду под старую берёзу в дальнем углу участка Мещерской. Скорбенко молча копает лунку в рыхлой земле. Отсыпаю серебристую пыль из банки, она единожды вспыхивает ярко в воздухе и гаснет. Клавдия Петровна выходит на крыльцо, смотрит, крестится размашисто, губы шевелятся. Петров стоит с блокнотом, лицо у него белое, как бумага его же блокнота.

– Имя? – спрашивает тихо, почти шёпотом.

– Не знаю, – отвечаю, отряхивая руки о штаны. Земля липнет к пальцам. – Был сильвером.

Краг выходит из дома, подходит к холмику, наклоняет голову. Челюсти его сжаты, скулы напряжены.

– Хороший был воин, – басит он, и в голосе – каменная боль. – Шустрый. Молодой.

– Хороший, – соглашаюсь.

Пленник сидит в пустующей подсобке в дальнем конце двора на перевёрнутом ящике. Руки за спиной связаны пластиковой стяжкой – запястья покраснели, но он терпит, не жалуется. Разбитая бровь запеклась, рассечённая губа распухла, на щеке свежая ссадина. Его нити дёргаются, жёлтые и оранжевые – боится и бесится одновременно.

Я сижу напротив на таком же ящике.

– Как звать? – спрашиваю.

Он молчит. Сжимает губы, смотрит в сторону.

– Молчишь? – Гром выходит из‑за моей спины, щёлкает затвором – звук, который, судя по нитям пленника, заставляет его напрячься.

Он вздрагивает плечами, поджимает ноги.

– Серёга, – выдыхает он, не поднимая глаз.

– Хорошо, Серёга. Рассказывай.

Он сглатывает, облизывает разбитую губу – та треснула, кровоточит

– Рассказывай, – повторяю, подаваясь вперёд. – Кто такие, откуда у вас такие игрушки – жезлы, артефакты невидимости, подавители магии? Кто командир? Расскажешь – получишь врача, возможно даже чай с пирогами. И я не отдам тебя иномирцам, чьих собратьев вы убиваете. Понял?

Он смотрит на крага, застывшего в дверном проёме. Тот не шевелится, только пар из ноздрей облачками выходит на холодном воздухе. Нити Серёги становятся серыми – сдался.

– Молот, – начинает он хрипло, запинаясь, тут же откашливается. – Он нас вербует. Раньше в УНМА служил, потом уволили… за жестокость. Сказали – превышение. Теперь работает на себя.

– Артефакты?

– Привозят. Откуда – не знаю. Молот говорит, что император нас тайно поддерживает, что мы – его карающий меч.

– И вы убиваете безоружных?

– Они не безоружные! – глаза Серёги вспыхивают, нити становятся красными. Руки дёргаются в стяжке. – Они скверна… иномирцы и их пособники. У них магия, артефакты. А вы нас…

– Кто тебе сказал? – спрашиваю. Он не отвечает, только зрачки бегают. Н‑да, фанатизм – он как простуда: один чихнул – и все заболели. И, похоже, его убеждения крепче его же рук. Ну что ж, тем ценнее будет переубеждение.

– Молот. И нам показывают видео – как иномирцы нападают на деревни, как аномалы взрывают дома.

Я достаю телефон, открываю запись – ночь, императорский балкон. На тепловизоре всё холодное: стена, перила, воздух. И сам император такой же. Потом на секунду тело вспыхивает оранжевым, будто внутри что‑то включилось, и снова гаснет до серого фона. Человек так не может. Протягиваю Серёге:

– Смотри. Это не человек. Твой кумир – в лучшем случае кукла с дистанционным управлением.

Он поднимает голову, смотрит на экран. Водит глазами по лицу, потом переводит взгляд на меня.

– Это император. – ещё раз объясняю я. – И кстати, у него зрачки как у рептилии. Он не человек. Твой Молот работает на пришельца, который хочет уничтожить всех людей.

Парень бледнеет. Даже под грязью видно, как бледнеет, даже губы становятся серыми. Он качает головой – резко, будто отгоняет муху.

– Врёшь…

– Не вру. – Убираю телефон, смотрю ему в глаза. – Хочешь проверить – дам адрес клиники, где делали генетическую экспертизу. Съезди сам. – Делаю паузу. – Какую очередную херню вы готовите? Серёга, не тупи. Я знаю, что вы что‑то планируете. Говори.

Он молчит долго. Я жду, не тороплю.

– Скоро, на днях, – наконец выдавливает Серёга, опуская голову. – Подрыв здания мэрии. Император ждёт показательной акции, чтобы под шумок оправдать усиление власти. Вину повесят на иномирцев.

– А куда вы приводите новеньких? Тех, кого вербуете.

– Офис в переулке за Садовым кольцом. «Центр психологической помощи». Код домофона 1812, пароль «Чистое небо».

Я поднимаюсь с ящика. Информация есть, этого пока достаточно.

Выхожу, Гром за мной. Запирает дверь конюшни на висячий замок – дужка щёлкает, я проверяю, дёргаю.

– Что с ним делать? – спрашивает он.

– Подержим пока. Решим после.

Ирина, Петров, Гром, иномирцы – последние, правда, сидят с нами не от большого интереса, а просто потому, что мы оккупировали их библиотеку.

– Я иду к «Чистым», – объявляю всем. – Легенда: иномирцы убили моего отца, а власти бездействуют. Хочу им отомстить.

Гром сидит в кресле, вертит в руках гильзу.

– Опасно. Если вычислят – назад не выпустят.

– Вычислят, если буду тупить. А я не буду. А не выпустят – я очень хорошо попрошу, чтобы выпустили. Общаясь с князьями да княгинями я теперь пипец какой вежливый и умею попросить.

– И сколько ты там пробудешь? – Ирина смотрит на меня так, будто уже прощается со мной если не навсегда, то очень и очень надолго.

– Дня три‑четыре. Узнаю, кто такой Молот, откуда артефакты, и главное – что за акция с мэрией. Детали.

– Ты будешь не на связи? – она закрывает глаза на секунду, массируя виски кончиками пальцев.

– Свой телефон оставлю здесь. Возьму кнопочный – его проще спрятать.

Скорбенко в который раз крутит сигарету в пальцах, но не зажигает – здесь не курят. Но я вижу, как он то и дело нюхает фильтр.

Поднимаюсь, смотрю в окно – мокрый снег валит хлопьями.

– А мы? – Гром подаётся вперёд, опираясь локтями на колени, и сцепляет пальцы в замок.

– Будете ждать сигнала и готовиться к бою. Если они планируют подрыв – нужно быть наготове. Если я не остановлю их изнутри, вы вступаете.

В этот момент откуда‑то снизу раздаётся отчаянный крик Клавдии Петровны:

– Пожар!! Горим!!

Я вскакиваю. Распахиваю дверь, в коридоре пахнет горелым, и тут же на весь дом орёт пожарная сигнализация.

Глава 12

Бегу по коридору, слышу, как за мной ломятся остальные. Повсюду дым. Не сказать, что густой, но глаза щиплет. Визг сигнализации уже режет уши.

Сбегаю по лестнице, перепрыгивая ступеньки. На первом этаже дыма больше.

Хватаю со стены огнетушитель, срываю чеку. Пробираюсь вперёд, почти наощупь.

Иду в направлении кухни – дым там гуще, тянет явно оттуда. Сквозь пелену в дверном проёме вижу мечущиеся тени.

– Разлом четвёртого уровня⁈ – вырывается у меня. – Давненько их не было, будь они неладны…

– Разлом моих оладьев, – слышу сквозь треск сирены голос Клавдии Петровны.

Влетаю на кухню. На плите что‑то чадит, оранжевые отсветы. Клавдия Петровна стоит с половником, кашляет, машет рукой.

– Всё, всё, отставить панику! – кричит она. – Оладьи, проклятые, сгорели!

Я опускаю огнетушитель, выключаю конфорку.

– Гром, выруби сигнализацию! – кричу.

Гром уже у щитка в прихожей, щёлкает тумблером. Сирена замолкает, но в ушах всё ещё звенит.

Клавдия Петровна выдыхает, садится на табурет, вытирает слёзы от дыма.

– Чтоб их, старый чугун, – вздыхает.

Я вытираю лицо рукавом.

– Если мы на каждую сковородку так будем реагировать, враг нас без выстрела возьмёт, – обвожу взглядом задымлённое помещение.

– Да ладно, – бурчит Гром, возвращаясь. – Зато все живы.

В этот момент в дверях кухни возникает Мещерская. На ней длинный пушистый кардиган, под которым шерстяное платье, на ногах комнатные тапки с помпонами. Волосы убраны в тугой пучок, на лице маска. В руке – хрустальный стакан с тёмной жидкостью, в который она, видимо, плеснула чего‑то покрепче.