Имперский Хранитель. Тетралогия (СИ), стр. 183

Отступаю к забору, Гром наседает. А посмотреть на его нити – ровные, без единой красной вспышки. Не злится. Получает удовольствие.

Уворачиваюсь от очередного удара, приседаю, бью снизу в корпус. Тут же ухожу в сторону, снова бью, теперь в плечо. Он оступается, чуть теряет равновесие.

– Разминаешься, – бурчит он одобрительно. – А я думал, ты только по подвалам ползать умеешь.

– Ладно тебе, – пыхчу, вытирая пот. – Соглашайся на ничью, пока не поздно.

Он кидает на меня быстрый взгляд, прищуривается, и я понимаю, что сейчас он пойдет в полную силу.

Гром делает выпад, я ухожу в защиту – и пропускаю удар коленом в бедро. Нога подкашивается, я чудом не падаю.

– Хитрый.

– Зато живой, – он ждет, пока я выпрямлюсь.

С минуту стоим друг напротив друга, тяжело дышим. Пот капает с лица, Гром утирает шею рукавом. Потом кивает:

– Хорош на сегодня. А то ты совсем консервированный.

– Сам ты консервированный.

Разжимаю кулаки, массирую ушибленное бедро. Гром подбирает свою куртку, бросает на плечо. И в этот момент он внезапно врезает мне в плечо – я, конечно, мог бы и заметить, но не заметил. Отлетаю в сторону, задеваю плечом горшок с геранью, который стоит на крыльце. Горшок летит вниз, разбивается вдребезги, земля рассыпается, и красный цветок с корнем падает на плиты.

В дверях появляется Мещерская. В халате, с полотенцем на голове, глаза квадратные.

– Это что⁈ – орёт она, глядя на разбитый горшок. – Моя герань! Моя любимая герань! Её бабушка сажала!

– Княгиня, моё почтение, – я потирая плечо.

– Не княгиня, а Елена! – рявкает она и смотрит на Грома. – А вы кто такой?

Гром вытягивается, прикладывает руку к груди:

– Начальник охраны, ваше сиятельство. Гром.

– Охраны? – Она переводит взгляд с него на меня, на разбитый горшок, снова на Грома. – А что это у вас сейчас было? Боевое дежурство?

– Так точно, ваше сиятельство! – чеканит Гром серьёзно, хотя глаза смеются.

Мещерская закрывает лицо руками, разворачивается и уходит в дом, громко хлопнув дверью.

Гром смотрит мне:

– Она всегда такая?

– Пока не привыкнет.

– А когда привыкнет?

– Тогда будет такая же, но привыкшая.

Он хмыкает, помогает мне подняться, отряхивает.

В доме шум. Клавдия Петровна уже суетится с готовкой. Петров в свои учётные записи записывает Грома:

– Гром, скажи хоть, сколько раз в день ты сейчас ешь? Как раньше ел – примерно помню. Но нужно обновить данные. Я должен знать, чтобы бюджет рассчитать.

– Пока не нажрусь, – отвечает Гром, стягивая куртку. – Учитывай как среднестатистический танк.

– Танки не едят, – вздыхает Петров.

– А я ем.

Клавдия Петровна подаёт Грому тарелку, смотрит на Петрова:

– Вот видишь, Лёша? Живой человек, а ты его – в учётную книжку.

– Я не против книжки, – Гром откусывает чуть ни половину пирога сразу, крошки сыплются на пол. – Только ты меня туда не впихнёшь, я и так еле в дверь пролез.

Петров, не снимая добродушной улыбки с лица, чертыхается.

Поднимаюсь к себе, падаю на кровать, не раздеваясь. Освобождение аномалов, завтрак с княгиней и её любовными чарами, Корф, Гром с его кулачищами – организм не железный. Глаза тупо слипаются, голова гудит, и я даже не пытаюсь бороться со сном – просто проваливаюсь в темноту.

Просыпаюсь. Небо серое, мелкий снег, смешанный с дождём. За окном на улице навалило сантиметра два мокрой дряни, а ветер дует так, что рама дребезжит.

Сажусь на кровати, тру лицо ладонями.

Сколько же я спал? Часов десять, наверное. Или все двенадцать. Один хрен – до следующего утра. Как‑то даже не похоже на меня.

Проверяю телефон. Два пропущенных от Апраксина и смс:

«Корфа взяли сегодня ночью. Официально – за разглашение служебной тайны. Белов в бешенстве. Информация подтверждена».

Убираю телефон, усмехаюсь. Сработало. Барончик побежал докладывать Белову о выдуманной мной операции. Беловцы соответственно – туда, наверняка засада. А там – никого. Бешенство иномирному прихвостню гарантировано. Корф, который принёс липовую наводку, лови позитив за дезу. «Разглашение служебной тайны» – красивый повод. Можно и за пособничество пришить, но это уже детали.

Выхожу из комнаты, подхожу к перилам лестницы на первый этаж. С первого этажа доносится бас Грома, звон металла, испуганные вздохи горничных. Вижу его самого, в одной футболке с закатанными рукавами, открывает створку шкафа, стучит костяшками по полке.

– Автомат будет здесь, – чеканит он, не повышая голоса, но интонация такая, что пухлая горничная с круглыми глазами вздрагивает и едва не выпускает из рук разгрузку. – Бронежилет на вешалку, плечиками к стене.

Разгрузка всё же выскальзывает, но Гром подхватывает её за мгновение до того, как она грохается на паркет.

– Осторожнее, – бросает уже тише. Потом трёт переносицу, бормочет: – С этими бабами только нервотрёпка.

Худющая, похожая на ворону, отступает на шаг, поправляет передник, косясь на горы снаряжения, наваленные на полу.

В этот момент из гостиной выходит Мещерская. Проходит по холлу мимо Грома, смотрит на его арсенал, на горничных, жмущихся к стене, потом на самого Грома. Вздыхает:

– Господи, а я‑то хотела тихой жизни.

Не дожидаясь ответа, поднимается по лестнице. Проходит мимо меня, я только сейчас замечаю, что она параллельно говорит по телефону, и поэтому на меня не обращает внимания.

Я не вслушиваюсь, но одна фраза влетает сама прямо в уши:

– … да, он уже почти готов. Ещё пара дней, и ему конец… Да я просто уже прикончу его… Нет, он не выдержит… Я? Уверена, он попался с самого начала, как заехал.

Она смеётся. Коротко, сухо. И захлопывает дверь своей комнаты.

Глава 10

Спускаюсь в холл. Сплетничает, её величество. Ожидаем очередную попытку с любовной магией. Но «конец» и «не выдержит» – это она слишком громко сказала. Забавно, но и пусть себе тешится. «Прикончить» меня её магии – не с её амуницией.

Гром продолжает разбирать вещи у открытого шкафа. Поленился, видно, тащить всё это в свою комнату. Или решил, что в холле сподручнее.

Автомат прислоняет к стенке шкафа, стволом вверх. Разгрузку вешает на перекладину – аккуратно, ремни расправляет. Магазины, один за другим, укладывает в выдвижной ящик комода, стоящего тут же, у стены. Солдатский порядок: чтобы вещи были на месте и не мешали.

Горничные уже ушли. Гром выпрямляется, оглядывает своё хозяйство, одобрительно «угукает» сам себе. Потом задвигает ящик, закрывает створку шкафа.

В этот момент телефон отвлекает уже меня. Новые сообщения, и снова от Апраксина. «Заходи в закрытый канал „Свидетель“. Пароль – 1917. Важно». Второе – приглашение в сам канал в виде ссылки.

Принимаю приглашение, захожу. На канале пара сотен подписчиков. Не так уж много, но и контент здесь, как видно, не для массовки.

Самый свежий пост – видео, даже висит в «закрепе». Ни подписи, ни комментариев. Длительность – двадцать три секунды.

На видео – московское метро, вход на станцию «Динамо». Узнаю эти массивные колонны из серого гранита, эту плитку на полу – бегал здесь как‑то курьером. Толпа расступается, люди жмутся к стенам, освобождая проход. Двое в камуфляже тащат под руки худую фигуру. Голова свешивается на грудь, балахон порван, от плеча до пояса висит лоскутом. Вторая фигура лежит у турникетов, не двигается, руки раскинуты в стороны. Оба серебристые, блестят металлическим блеском. Сильверы.

– Чистые! Чистые! – голос из толпы, визгливый, женский. Кто‑то жиденько хлопает в ладоши. На руках у женщины плачет ребёнок, она прижимает его к себе, отворачивается.

Сильвера выволакивают на поверхность, на улицу, он не сопротивляется – то ли без сознания, то ли на грани. Иномирца толкают на асфальт. Потом вспышка – один из «камуфляжей» достаёт из кармана баллончик, пшикает в сторону тела, щёлкает зажигалкой. Воздух вздрагивает. Тело на асфальте вспыхивает, конвульсивно дёргается – раз, два – и затихает. Пламя съедает балахон, ткань чернеет, сворачивается, даже через экран как будто чувствую запах жирный, удушливый запах горелой шерсти.