Имперский Хранитель. Тетралогия (СИ), стр. 153

– Вы… Вы не посмеете, – шипит он, бледнея ещё сильнее. Кажется, за последнюю минуту он опьянел ещё сильнее.

– Посмею. – Я подаюсь вперёд. – У меня нет жены, барон. Мне терять нечего. А вы? Если ваша жена узнает, что вы купили любовнице яхту, пока она сидела дома с детьми… – Я не договариваю. Он сам всё понимает.

Глава 22

Шереметев кривится. Его пальцы, унизанные перстнями, барабанят по столешнице. Туда‑сюда, туда‑сюда. Я жду. Не тороплю.

Потом он, чертыхнувшись, лезет в портфель и достаёт второй такой же конверт – крафтовый, перетянутый резинкой. Кладёт рядом с первым.

Я забираю оба конверта, быстро пересчитываю. Сумма сходится.

– Спасибо за сотрудничество. Если понадобится ещё – обращайтесь. Можете ко мне напрямую. Или через того парня, который сейчас стоит здесь с нами невидимым последние полчаса, а вы даже не знаете.

Шереметев бросает быстрые взгляды по сторонам, потом вылупляется на меня.

– Парень? Он здесь?

– Он всегда здесь. – Я прячу конверты во внутренний карман. – Не волнуйтесь, он не кусается. Только если вы попытаетесь вызвать охрану.

– Не буду, – хрипит он. – Убирайтесь оба, все трое.

– С удовольствием.

Я направляюсь к двери. На пороге оборачиваюсь.

– И, барон… забудьте про яхту. И про Венецию. И про оперу. Ваша жена не узнает ничего, если вы не будете больше косячить. А если узнает – это будет уже не мой косяк.

Он не отвечает. И не провожает меня. Только отворачивается к окну и наливает себе ещё виски.

Я выхожу. В коридоре меня ждёт Леонид – всё ещё мокрый от пота, но на ногах уже стоит твёрже, хоть и опирается на стену.

– Ты как? – спрашиваю.

– Жить буду, – выдыхает он. – Но повторюсь – больше никогда не соглашусь удерживать чужую пассию от правды.

Дворецкий молча открывает перед нами дверь. Выходим.

На улице нас уже ждёт Гром, сидит на лавке у входа на территорию.

Я ещё раз достаю и убеждаюсь в наличии нужного количества конвертов – две штуки, каждый толщиной в палец. Убираю их обратно, вместе они делают меня похожим на горбуна, только горб спереди. Гром замечает мои телодвижения и усмехается.

– Не бойся, не выпадут, – говорит он, поправляя воротник. – Я присмотрю. У меня глаз намётан.

– Присматривай, – отвечаю я, застёгиваясь до самого горла. – Тут такие деньги, что Петров удавится, когда ещё раз осознает, что всё это мы сразу же потратим. Он, конечно, обрадуется, что мы вообще что‑то заработали, но потом начнёт высчитывать, сколько могли бы сэкономить, если бы покупали не восемь лицензий, а семь с половиной.

– А с половиной разве бывает? – спрашивает Леонид.

– У Петрова – бывает, – вздыхаю я. – Он тебе любую цифру располовинит и докажет, что так выгоднее.

Мы идём к метро. Я достаю телефон и набираю номер Виктора Сергеевича. Гудок тянется долго, я уже думаю, что он не ответит, но на четвёртом сигнале в трубке раздаётся его голос – приглушённый, будто он говорит из шкафа.

– Слушаю.

– Деньги собраны, – говорю я коротко.

На том конце повисает тишина. Слышу только дыхание – спокойное, размеренное, будто он уже их пересчитывает про себя.

– Хорошо, – наконец произносит он. – Завтра в двенадцать. В Центральном детском магазине на Лубянке. Знаете такой?

Я на секунду зависаю. Детский магазин? Серьёзно? Передавать деньги за лицензии в месте, где продают плюшевых мишек и заводные машинки?

– Центральный детский магазин на Лубянке знаю, – отвечаю я. – Не каждый день там деньги передаю, но найду.

– На четвёртом этаже, в отделе настольных игр, – продолжает он, и мне начинает казаться, что он сам пытается сдержать улыбку. – В двенадцать я буду у стеллажа с шахматами. Фотографии, подписи, всё как обычно.

– Да, конечно. Куда ж мы без них.

– Тогда жду.

Он кладёт трубку. Я смотрю на экран телефона, потом на Грома. Тот стоит, засунув руки в карманы, и смотрит на меня с выражением человека, который только что услышал, что зима отменяется.

– Детский магазин, – говорю я. – На Лубянке. В отделе настольных игр.

Гром моргает. Леонид, который как раз пил воду из бутылки, поперхнулся и закашлялся.

– Шахматы, – добавляю я. – Он будет у шахмат.

– Он издевается, – уверенно заявляет Гром. – Назначить встречу в Детском магазине… мог бы ещё в кафе «Мороженое» пригласить.

– Скорее, он просто осторожничает, – пожимаю я плечами. – Людное место – лучшая конспирация. Толпа, дети, родители. Никто не обратит внимания на двух мужиков, обсуждающих ферзя и рокировку. Не до нас им.

– На трёх, – поправляет Леонид, вытирая подбородок. – Я тоже мужик.

– Ты незаметный мужик, – усмехается Гром. – Тебя даже продавцы не заметят.

Леонид хочет что‑то ответить, но, видно, передумывает и только машет рукой.

Обратно едем на метро, чтоб не торчать излишне в пробках. Через сорок минут мы уже подходим к нашему пустырю.

– Леонид, – говорю я, прежде чем отодвинуть крышку люка.

– М?

– Спасибо. Ты сегодня выдержал адский труд.

– Это ты выдержал, – отвечает он. – Я просто стоял и не дышал.

– Это уже много.

Ещё полчаса, и мы в подвале поместья. Вылезаю из лаза, наверху гремит посудой Клавдия Петровна – славные звуки предстоящего ужина. Отряхиваемся, как собаки после купания, переодеваемся, идём наверх. Уже по пути чувствую аромат свежеиспечённого хлеба, жареного лука и ещё чем‑то, от чего у меня сводит желудок.

Из столовой доносится приглушённый гул голосов и знакомый голос Клавдии Петровны, которая кого‑то отчитывает. Судя по интонации – снова Петрова. Он, видимо, опять забыл поесть, увлёкшись своими таблицами.

Заходим – так и есть, Петров сидит на своём обычном месте, перед ним планшет, тарелка с остывшей кашей. Он не ест, палец его застыл над экраном, а сам он уставился в одну точку с видом человека, который только что решил уравнение с сотней неизвестных и понял, что ошибся в самом начале.

Поднимает голову – глаза красноватые, то ли от недосыпа, то ли от напряжения.

– Ну? – выдыхает он, едва я подхожу ближе. Голос у него такой, будто я должен отчитаться перед ним как перед боссом, причём не просто о переговорах, а о смысле жизни и плане спасения человечества заодно. – Что Шереметев? Перевёл? Я тут уже всё пересчитал – если он задержит, нам через неделю нечем будет платить охранникам, я уже три варианта бюджета переделал, но без денег… – Он замолкает, потому что я вытаскиваю из кармана конверт и протягиваю ему.

– Петров. Дыши. – Я кладу конверт ему в руку. – Не перевёл. Дал наличными. Как люди в двадцатом веке. Представляешь? Ещё и хрустят.

Он берёт конверт дрожащими пальцами, но не открывает. Даже не смотрит, сколько там. Я мысленно аплодирую – самообладание. Вижу, как его лицо разглаживается. Глаза становятся влажными, но он быстро моргает, смотрит на конверт, потом на меня. В его глазах мелькает что‑то сложное – облегчение, усталость и, кажется, лёгкое недоверие. Слишком легко? Слишком быстро? Привык, что чаще оно всё идёт через пень‑колоду. После этого прячет конверт и снова поднимает на меня взгляд, и в нём такая благодарность, что мне становится неловко.

– Это… Это хорошо, – бормочет он. – Очень хорошо. Я сейчас… Я их учту… распределю… у нас же ещё лицензии, документы, продукты…

Гром, который до этого стоял с видом утомлённого жизнью философа, от этой картины давится смехом. Прикрывается кулаком, но плечи трясутся.

– Успеешь. – Клавдия Петровна, которая всё это время стояла в дверях кухни с половником, подходит и забирает у него планшет. – Сначала поешь. А то у тебя уже не только руки, и глаз дёргается.

– Это от усталости, – объясняет Петров, но покорно садится обратно за стол, делает глоток чая и жмурится – то ли ему невкусно, то ли наоборот.

– А вы, Артём, тоже марш за стол. – Клавдия Петровна строго смотрит на меня. – Я ужин два раза грела.