Имперский Хранитель. Тетралогия (СИ), стр. 152

– С позиций макроэкономического анализа, действия ответчика привели к отрицательному внешнему эффекту, что выразилось в недополучении бюджетных доходов и росте трансакционных издержек. Целесообразно применение корректирующих налогов по Пигу.

Прокурор закрывает лицо руками. Адвокат Шереметева, наоборот, расплывается в улыбке.

– Ваша честь, – говорит адвокат, – я настаиваю на перерыве. Свидетельница явно неадекватна.

– Поддерживаю! – рявкает Шереметев.

Судья тяжело вздыхает.

– Перерыв на пятнадцать минут. Свидетельницу – в комнату отдыха. – Он стучит молотком. – Всем выйти из зала.

Мы с Леонидом выходим вместе со всеми, держась у стены. В туалете этажом ниже он отключает незаметность. Леонид прислоняется к стене, закрывает глаза.

– Всё, – шепчет он. – Имел я такую работу в виду… Я сейчас лягу лицом в пол.

– Потерпи, – отвечаю я, и у самого круги перед глазами. – Судья, похоже, на грани. Ещё один такой цирк – и он отложит дело.

Леонид на пределе, и мы оба это знаем. В моих интересах сделать так, чтобы заседание завершилось полностью как можно быстрее.

Через десять минут, переведя дух, снова режиме незаметности подходим к двери. Участники возвращаются, и мы вместе с ними заходим в зал и занимаем прежние места.

Заседание возобновляется. Судья бросает короткий взгляд на Елену – та сидит бледная, теребит край платка.

– Истец, надеюсь, вам стало лучше. Продолжайте, – говорит он.

Елена кивает, встаёт, поправляет причёску. Голос её звучит твёрдо, почти по‑деловому:

– В сентябре прошлого года барон Шереметев передал мне триста тысяч рублей – долю от его махинаций с документами. Я готова повторить всё, что говорила до перерыва. Эти деньги были…

Она замолкает на полуслове. Я чувствую, что момент упускать нельзя. Сжимаю волю, применяю «Расторжение договора» – рву её связь с Шереметовым как с обвиняемым – это лишит её намерения говорить складно и по делу, но вызовет совершенно рандомный поток слов.

Елена открывает рот, чтобы продолжить, но вместо этого выдаёт:

– … он украл мою молодость, ваша честь! Украл и… – она переводит взгляд на судью, томно вздыхает, – а вы, Аркадий Сергеевич, так мужественно стучите молотком… У вас, наверное, и руки сильные, и сердце горячее… Я бы с таким мужчиной хоть на край света, а не с этим…

Она замирает, потом мотает головой:

– Нет! Я хочу сказать… «какая красивая луна сегодня»…

Она смотрит в окно. За окном действительно луна, полная, жёлтая, хотя ещё не настолько поздно, но её видно. В зале тишина, потом кто‑то не выдерживает и ржёт в голос.

Судья трёт переносицу.

– Истец, – голос его уже не командирский, а усталый, почти жалобный. – Вы вообще понимаете, где вы находитесь?

– В суде, – отвечает Елена и вдруг добавляет: – «а судьи кто?» – и сама ужасается.

Прокурор вскакивает:

– Это стресс, ваша честь! – не сдаётся он. – Женщина, знаете ли, эмоциональна!

Шереметев, пользуясь моментом, встаёт и обращается к суду:

– Господин судья, я требую слова! Эта женщина мстит мне за то, что я не бросил жену! У неё нет доказательств, одни эмоции! И ещё она к вам клеится, ваша честь!

В зале гул. Женщина в шубе начинает аплодировать, но сосед одёргивает её.

– Сядьте! – кричит судья на Шереметева. – Я дам вам слово, когда придёт ваша очередь. А пока – молчать!

Прокурор закрывает лицо рукой. Адвокат Шереметева довольно улыбается. Шереметев усаживается, но уже выглядит увереннее – смотрит на Елену с ненавистью и облегчением одновременно.

Я чувствую, что Леонид сейчас сорвётся. Его рука на моём плече дрожит мелкой дрожью.

– Ещё минуту, – шепчу я. – Сейчас…

Елена делает последнюю попытку. Набирает воздух в грудь, открывает рот. Я сжимаю волю в кулак, применяю «Подмену договора» в последний раз – меняю её намерение с «рассказать правду» на «замолчать и уйти». Из носа кровь, хорошо, что невидимая.

Она выдавливает:

– … я… я хочу… Аркадий Сергеевич, приглашаю вас на ужин. Закат, свечи, и никаких исков… – и замолкает. Глаза пустеют. Она смотрит на судью, потом на прокурора, потом на свои руки.

– Заседание прекращается, – объявляет судья, уже даже не стуча молотком. – Будет переназначено в течение недели. Свидетельницу – к врачу. Всем выйти из зала.

Елену уводят под руки. Она бормочет:

– Луна сегодня прямо как судейский лик светится над всем миром… А он… Такой мужественный, когда молотком стучит… Венеция, чёрт с ней, в Химках покатаемся… – и всхлипывает.

Шатаясь, бегом вываливаемся из зала, отходим подальше от двери – здесь мы можем сойти за обыденных посетителей любого другого заседания.

Леонид отключает невидимость и сползает по стене.

– Двое магов… одна баба… и сопли на мантии… – бормочет он. – Я в аду.

– В аду было бы веселее, – отвечаю я.

Сам прислоняюсь к стене, вытираю пот. Из зала всё ещё слышен гул – репортёры обсуждают, студенты смеются, женщина, видимо та, что в шубе, громко говорит:

– А я говорила, что у неё крыша поехала!

– Ладно, – шепчу я. – Похоже, сработало. Шереметев выиграл время.

– А я выиграл хроническую усталость, – огрызается Леонид. – И нервный тик.

– Это пройдёт.

– Не пройдёт. Я теперь каждую ночь буду видеть во сне эту бабу, которая клеилась к судье. И её томные вздохи.

Из зала выходит Шереметев в сопровождении адвоката. Он бледен, но на его лице – едва заметная улыбка. Увидев нас, кивает.

– Вы это сделали? – шепчет он.

– Не я. – Я качаю головой. – Это луна. Она на всех так действует.

Адвокат недоумённо смотрит на меня, но Шереметев понимающе хлопает меня по плечу.

– Через час в моём кабинете. Деньги готовы.

Он уходит. Леонид выключает невидимость и выдыхает.

– Я больше никогда… никогда…

– Согласишься, – заканчиваю я. – Работа у нас такая.

Мы выходим на улицу, заказываю такси. Леонид молчит, молчит, потом всё‑таки не выдерживает:

– Я всё равно ненавижу, когда бабы после стресса начинают видеть в каждом мужике в мантии принца на белом коне.

– А зря, – усмехаюсь я. – Представь, как он теперь будет себя чувствовать при каждом мужественном ударе молотком. У него теперь профессиональная деформация начнётся.

Возвращаемся к Шереметеву в особняк. Уже темно, фонари светят. Дворецкий встречает нас с тем же бесстрастным лицом, провожает в кабинет. В кабинете горит камин, пахнет дровами и дорогим виски – барон уже добрался вперёд нас и, видимо, решил отметить конец успешного дня.

Так и есть – стоит у окна, сжимая стакан.

– Вы видели? – спрашивает, не оборачиваясь. – Она начала… про Венецию… и про жену… Яхту вспомнила! Яхту! Тридцатиметровую!

– Я всё видел, – откидываюсь на спинку кресла. – Магия, барон. Дорогая магия. Двое магов, два подхода непрерывного воздействия. Я сейчас сам еле стою.

Он поворачивается. Лицо бледное, под глазами круги. Галстук съехал набок, пиджак расстёгнут, рубашка выбилась из брюк. На дрожащих ногах подхожу к нему ближе, присаживаюсь.

– Вы рискованный человек, Серпов, – говорит барон. – А вы не думали, что я мог бы вообще не платить вам? Например, привести охрану, чтобы вы ушли ни с чем.

Н‑да, его величество уже нарезался.

– Могли бы, – пожимаю я плечами. – Но тогда завтра ваша жена узнает про яхту. И про Венецию. И про какую‑нибудь оперу. От меня. Или по телевизору. А так – вы здесь, я здесь. Результат налицо. Платите.

Он смотрит на меня долго. Взгляд тяжёлый, изучающий, как у следователя, который решает, вешать или миловать. Потом открывает портфель, достаёт конверт из крафтовой бумаги. Толстый, увесистый. Кладёт на стол, придерживая рукой.

– Здесь ровно половина. Вторая – когда судья официально закроет дело.

Я смотрю на конверт, потом на него. Внутри закипает знакомое раздражение – любят они эти дебильные игры, аристократы. Доверие на полставки.

– Нет. – Я кладу ладонь на конверт, но не забираю. Смотрю ему в глаза, не отводя взгляда. – Полностью сейчас. Потому что про завтрашний выпуск новостей со всей горемычной жизнью личной барона Шереметева на всю Империю я не пошутил.