Сын пекаря (СИ), стр. 52

— И впрямь, умен, — протянул Либерий, который сверлил Марка изучающим взглядом. И в этом взгляде по какой-то странной причине не было неприязни, только голый расчет. Либерий явно решал его судьбу.

Марк опустил голову. Он давно просчитал этого человека. Либерий вор и трус. А значит, попробует купить за недорого. Ему это проще и привычней. Он же торгаш.

— Кто еще знал, что я за Тибр пойду? — спросил Марк.

— Да что ты себе позволяешь! — побагровел Либерий.

— У меня вот здесь, — Марк показал на свиток, — все поставки и вся выдача зерна. Так что я себе все что угодно позволить могу. Даже на вашу красивую далматику помочиться прилюдно. Украдено пятьдесят семь тысяч модиев. Вон там, в самом низу, одиннадцать имен. Нет таких пекарей и не было никогда, а они зерно на складах получили. Куда-то зерно ушло, почтенный магистр?

— С огнем играешь, паренек, — на пухлом лице Либерия заходили желваки. — Не боишься?

— Уже нет, — Марк покачал головой. — Этот свиток не один. Если меня зарежут, то люди отнесут их нашему святому епископу, сиятельному Констанцию и сенатору Симмаху. А один прямо в канцелярию августа Гонория пойдет. Там его писцы с удовольствием почитают. Как думаете, что светлейший о вас подумает? Оставит он такого свидетеля в живых?

— Да ты откуда про светлейшего…? — Либерий смотрел на Марка со священным ужасом.

— Я все знаю, — усмехнулся Марк. — Главное не то, что вы творили, а то, что я знаю, как вы воруете. Думаете, если кладовщиков на пытку возьмут, они молчать станут? А казначей городских когорт? Вы ведь туда хлеб из ворованного зерна отправляли?

Либерий молчал, обдумывая ситуацию, к которой явно оказался не готов. Лицо его выглядело безмятежным, и лишь цветастая веревочка с узелками бешено крутилась в пухлых пальцах.

— Так что? — спросил Марк. — Я встаю и ухожу? Или мы приходим к соглашению?

— Чего ты хочешь? — поднял на него тяжелый взгляд Либерий.

— Отлично, магистр, — кивнул Марк. — Рад, что мы начали понимать друг друга. Я хочу получать кампанскую пшеницу для выпечки, а не то дерьмо, что вы моему отцу подсовываете. Честную пшеницу по честной цене. Пекарь Тит переводится в силигинарии. Пусть отец белый хлеб печет. А еще я хочу налог, как в прошлом году. И больше никто не лезет в мои дела с другими пекарями. Если я хочу брать под себя пекарни, я делаю это так же, как и другие мастера. Если вы согласны, я забуду все, что видел.

— Ну ты и наглец! — только и смог вымолвить Либерий. — Святым Петром клянусь, свет такого еще не видел.

— Немного прошу за свое молчание, магистр, — Марк посмотрел ему прямо в глаза. — Сами понимаете, сытый сговорчивее голодного.

— Налог придется заплатить, — пожевал губами Либерий. — Этого я уже не изменю. Но пшеницу для белого хлеба дам. Немного, но дам. Тит станет силигинарием, это можно устроить. Только урок его на Дециму и Курция разбросать придется. Что так смотришь? Думал, я не узнаю, что ты пекарни под себя сгребать начал? Ты, Марк, в этом деле не один. Если захочешь с другими пекарями пободаться, тут я тебе не помощник. Сам с ними разбирайся. Люди и без того на тебя злы.

— Договорились, — кивнул пекарь.

— Видишь ли, парень, — сказал Либерий после небольшой паузы. — У твоего знания есть две стороны. Ты теперь мой человек, вместе со мной по жизни пойдешь. Куда я, туда и ты. И утонем вместе, потому как не донес.

— Конечно, господин магистр, — Марк поднялся и коротко поклонился. — Куда же я без вас. Вы нам всем как отец родной. Вы и наградите, вы и вразумите. Только вот я предупредить хотел. И вас, и тех, кто с вами. Если еще раз меня босяки с палками или ножами встретят, кое-кому не поздоровится. Покарает господь грешников руками праведных. Око за око, зуб за зуб. В этот раз, так и быть, деньгами возьму…

Мальчишки бегали по домам, поднимались на каждый этаж и орали в голос. Забежал на самый верх и Прим, не поленившись подняться туда, где даже дверей не было. Здешняя голь жила в клетушках, разделенных занавесками. Одна комната на четыре семьи. Прим пугнул крысу, которая сноровисто взобралась на стропило, и заголосил:

— Завтра на закате праздник будет! Михаила Архангела день! Сам отец Филипп придет, благословение даст!

— Да слышали уже, — раздались голоса. — Ты так орешь, что мы давно поняли.

— Завтра? — какая-то старуха, страдавшая тугоухостью, приложила ладонь к уху

— Завтра, да, — крикнул Прим. — Угощение с собой. Вино тоже. Пекарь Тит угостит еще в честь назначения в силигинарии, но там немного…

Следующим вечером на улицу вынесли столы, какие у кого были. Плотники вынесли доски, наскоро сколотив скамьи. Никогда эти люди не отмечали праздники вместе. Был такой обычай в Риме, но так давно, что даже старики его не застали. Смутные воспоминания остались о тех временах. О тех самых, когда победоносные легионы гнали толпы покорных рабов, а простые люди держали в руках полновесное серебро. Вот тогда и почитали всем кварталом богов-ларов, попивая винцо и угощаясь в компании соседей.

— Странное ты затеял, сын, — недоверчиво бормотал Тит. — Мяса много извел. А будут ли это есть?

— Есть точно будут, — сказал Марк. — Бесплатно нашим соседям даже уксус покажется медом.

— И то правда, — махнул рукой Тит. — Верно сказал. Все сожрут и не поморщатся. А тут еще и мясо. Варварское блюдо какое-то…

— Вынимай, Сергий! — скомандовал Марк, любуясь поджаристым боком чебурека, благоухающего здешними травами.

Перца нет, но что ж теперь… Специи — забава сенаторов и богатейших купцов. Марк с отцом посчитали, сколько будут стоить булочки с корицей. Посчитали и за сердце схватились. А тут недавно сенатора-язычника хоронили, так целыми корзинами ту корицу в погребальный костер бросали. Чтобы, значит, в благоуханном дыму на небеса светлейший вознесся. Тьфу!

— Угоститесь, соседи!

Марк открыл блюдо, на котором остывала первая партия чебуреков.

— По одному подходим!

— У, вкушно! — здоровяк Никита пробился к столу первым и забросил в рот не слишком большой чебурек. — Жене и детям возьму?

— Сначала мужи получат, — осадил его Тит, и Никита отдернул руку.

Как Марк и предполагал, непривычный вкус блюда искупался тем, что его раздавали бесплатно. Народ чавкал, брызгал мясным соком, капая на одежду, но никто не жаловался. Молодая баранина с луком того стоила.

— Откусите кончик, почтенные, и сначала выпейте сок! — крикнул Марк.

По заветам любимой бабушки он положил в фарш много лука, и чебуреки получились невероятно сочными, запечатав бульон в плотной корочке. Бабуля плохому не научит. Такое у вокзала не купишь.

Вслед за мужами потянулись дамы, а за ними дети всех полов и возрастов, и даже не обязательно из этого квартала. Чужаков вычисляли на месте и безжалостно из очереди изгоняли. Те отходили в сторонку, шмыгали носом и смотрели тоскливо.

— Сюда идите! — поманил их Марк, и дети, чья вина была только в том, что они родились не в том доме, подбежали счастливой стайкой. Получив по чебуреку, они сожрали его в два укуса и помчали вверх по улице, оглашая ее радостными воплями. Сегодня вся Субура узнает об их удаче.

— У тебя и впрямь чистое сердце, — услышал Марк голос сзади. — Люди говорят правду. Ты накормил детей, которых даже не знаешь.

— Отец Филипп, — поклонился Марк. Он растерянно оглянулся, но увидел лишь пустое блюдо. — А вас мне и угостить нечем. Прошу к столу!

— Я со своим, — задорно подмигнул пресвитер, показав кувшинчик вина.

Он повернулся к людям, рассевшимся за столами. Те, увидев священника, прекратили гомонить и подзатыльниками успокоили детей. Длинный, чуть не в сотню шагов стол замер в почтительном молчании.

— Я, уважаемые, — негромко произнес отец Филипп, — когда шел сюда, не рассчитывал на многое. Люди сейчас стали злее волков. Их сердца озлоблены. Они не имеют опоры, их качает на ветру, словно иву. Вера дает настоящую крепость. Так я думал еще сегодня утром. А вот теперь увидел другое. Здесь, на этом Спуске, живут не так, как во всем Риме.