Сын пекаря (СИ), стр. 51

Церковь… церковь… церковь… — думал Север, шагая на улицу Лонга. — Надо бы познакомиться с этим отцом Филиппом. Базилика Пуденция(1) на Виминале совсем недалеко. Туда и сама Децима ходит, и семья Марка по воскресеньям.

— Схожу, раз там святой отец из праведных, — сказал сам себе африканец. — Вот прямо завтра и схожу.

Три быстрые тени перегородили ему дорогу. Север вздохнул, обреченно возвел глаза к небу и сунул руку за пазуху, продевая пальцы в кольца кастета. Он себе такой же заказал, как у Марка. Помахал руками, разминаясь перед дракой.

— Помяни, господи, царя Давида и всю кротость его, — зычно пропел африканец и добавил. — Да что ж такое-то! Недели не прошло, как ограбить пытались. Не то кости у грешников уже срослись? А нет… это другие…

Север выставил руки перед лицом, но на него никто не нападал. Тени скользнули в переулок, а он услышал сдавленный голос:

— Дурень, я же говорил, это он…

— Вот она, слава мирская, — вздохнул Север. — Не искал ее никогда, сама меня нашла. И ведь не подраться теперь. Ну что за жизнь настала! За Тибр сходить, что ли? Там меня еще не знают, смогу вразумить грешников…

1 Церковь св. Пуденцианы существует и сейчас. В ее название еще в средневековье вкралась путаница. Дом Пуденса назывался Domus Pudentiana. Когда дом был превращен в церковь, ее стали называть Ecclesia Pudentiana, что переводится как «Церковь (или община) Пуденса. Прилагательное 'Pudentiana» в названии церкви было неправильно истолковано как имя собственное. Таким образом, из-за этого неверного прочтения возникла «святая Пуденциана», и это название прижилось уже к концу V века. Сенатор Пуденс или Пуденций несколько лет давал кров апостолу Петру. Церковь построена на месте его дома. В апсиде сохранились удивительные по красоте мозаики 402–407 годов.

Глава 24

Марк встал с постели через неделю. Слабость еще оставалась, но голова не болела и, если не делать резких движений, то и сломанные ребра не болели тоже. Правда, для этого нужно было нести себя осторожно, как полный стакан на палубе корабля. Работать он не мог, тут же приходила боль, поэтому большую часть времени парень посвящал размышлениям. Последний разговор с Севером расставил все по своим местам. Он слишком долго не хотел замечать очевидного. Если и есть в сегодняшнем Риме крепкая крыша, то это именно церковь. Авторитетный пресвитер или дьякон могут сделать почти все, а власть епископа лишь немногим меньше власти самого августа Гонория. Император безвылазно сидит в Равенне. Его уже и в лицо никто не помнит. А епископ Зосима — вот он. Да, старый и слабый, но выходит к людям, чтобы даровать благословение.

А еще церковь куда богаче императоров. Колоссальные земельные владения, полученные по завещаниям, приносят огромные доходы. На эти средства украшают базилики, раздают хлеб беднякам и выкупают пленных. Постановления суда епископа уже давно обязательны к исполнению по всей империи. Государство слабеет, вызывая всеобщую ненависть насилием и поборами, а церковь приобретает авторитет. И этот процесс только набирает обороты.

— Да, я примерно представляю, чем это закончится, — сказал сам себе Марк.

Еще через неделю он нашел силы, чтобы сходить на службу. Пресвитер церкви Пуденция отец Филипп и впрямь неплохой дядька. Был он вдовцом, верил истово, жил просто, а питался еще проще. Почти все время держал пост. Его в Субуре весьма уважали.

После службы Марк подошел к пресвитеру, поклонился, попросил благословения, а потом сказал:

— Святой отец, меня зовут Марк со Спуска.

— Я слышал о тебе, — с любопытством посмотрел на него пресвитер, высокий, тощий мужчина лет пятидесяти. Впалые щеки, густая борода с проседью и умные, пронзительные глаза, которые в одно мгновение ощупали собеседника. Священник продолжил.

— Я даже не помню, чтобы за чье-то выздоровление заказывали столько молебнов. Кто тебя так отделал?

— За Тибр сходил, — усмехнулся Марк. — Бывает. У меня, святой отец, ребра сломаны. Я пока не могу работать в пекарне, но я сведущ в цифрах. Хотел бы помочь в делах. Одни несут милостыню, другие ее получают. Но те ли это люди? Может, им дать работу, а не хлеб? Вдруг есть то, что портится? Тогда это нужно раздать немедля. Возьмите меня, святой отец, не пожалеете.

Пресвитер замолчал, посмотрел на Марка обескураженным взглядом, а потом схватил за рукав и потащил куда-то. Позади церкви обнаружился целый лабиринт из комнатушек, заваленных чем попало. От зачерствевшего хлеба и горшков с маслом до бронзовой посуды. Тут же лежали мешки с зерном, амфоры и горшки с бобами. Люди несли что могли.

— Видишь, сколько всего! — заявил пресвитер. — У меня обычно этим дьякон занимается (1). Но он сейчас беженцев из Британии и Паннонии размещает. Занят очень отец Евгений. Разберись здесь. Я тебе в помощь привратника дам. Он давно бездельничает.

— Да, святой отец, — склонил голову Марк. — Я хорошо знаю людей своего квартала, и они знают меня. Я буду полезен там. К чему раздавать зерно, если у моего отца пекарня? Мы накормим людей свежим хлебом. Они будут прославлять имя Христа.

— Да, ты и впрямь толковый молодой человек, — пресвитер хлопнул Марка по плечу, и тот охнул от боли, пронзившей спину. — Прости, забыл. Ты бы знал, до чего неудобно в церкви зерно и хлеб хранить. Это такая морока!

— У нас есть склад, святой отец, — предложил Марк. — Я отчитаюсь за каждое зернышко. Это будет несложно.

— Зайди ко мне, когда разберешься со всем этим, — пресвитер повел рукой по сторонам.

— Зайду, — кивнул Марк и открыл вощеные таблички. — Значит, так… Хлеб засохший, одна штука. Масло оливковое, одна амфора. Масло оливковое… еще амфора… Вино… амфора… Сандалии новые… Хм, надо же… Зерно. Пять модиев…

Марк решительно открыл дверь в рабочий кабинет магистра Либерия.

— Марк? Рад видеть тебя в добром здравии. Если ты пришел просить прежнего места, то оно уже занято. Работа не может остановиться из-за одного человека.

Пухлое лицо Либерия не выражало ничего, кроме участливого внимания, но в глубине глаз затаилась легкая опаска. Словно Марк был гадюкой, ползущей в полусотне шагов. Молодой пекарь поклонился и сказал.

— Почтенный магистр. Я не справился с работой в коллегии. Прошу принять мои извинения.

— Вот как? — глаза Либерия расширились. — А мне докладывали, что ты неплохо справлялся. Такие вопросы задавал, что казначей Дионисий только диву давался. Какой, говорил, толковый паренек. До сих пор тебя вспоминает. Правда, никто понять не мог, что за крючки ты пишешь.

— Цифры по зерну сводил, — признался Марк и сел без приглашения. — И кое-что понял…

— Да-а? — взгляд Либерия остановился. — И что же ты понял, паренек?

— Что от всего этого нужно держаться подальше, — поморщился Марк. — За такое знание голову оторвут и имени не спросят. Пятьдесят семь тысяч модиев не хватает, магистр. И это только за этот год…

— Это чушь, — отмахнулся Либерий. — Ты просто глупый мальчишка. Что ты мог понять? Ведь едва грамоту постиг.

— Чушь? — усмехнулся Марк и протянул свой свиток, где цифры переписал латинскими буквами. — А это как? Все поступления зерна на склады и весь расход поименно, по каждому мастеру.

— Удивил, — растерянно посмотрел на него Либерий, а потом погрузился в изучение свитка. — Святыми апостолами клянусь, удивил. Не думал я, что ты во всем разобраться сможешь. Мы и сами… Хм… Пятьдесят семь тысяч, говоришь? Знал бы, и близко не подпустил бы тебя к этим свиткам. Как ты это сделал? Ты ведь босяк из Субуры.

— Молился я, — поднял на него глаза Марк. — И было дано мне.

— Дано ему было! — утробным голосом произнес Либерий. — Ну кто бы мог подумать! Паренек, ты хоть понимаешь, что узнал?

— Да, — кивнул Марк. — Вы тут не главный, магистр. Есть люди и повыше.