Сын пекаря (СИ), стр. 38

— Ну, Либерий, — прошептал Марк, закончив свой труд. — А ведь теперь я держу тебя за яйца.

Он пребывал на седьмом небе от счастья, ему хотелось орать во всю глотку. Но потом радость схлынула. Он задумался и спросил сам себя:

— А так ли это? Может, всё строго наоборот? Я ведь узнал то, за что мне оторвут башку. Либерий, Афраний, какой-то светлейший. Магистр делится с кем-то, это ясно. Ну что же… Я не буду делать глупости. Свиток припрячу в надежное место и продолжу наблюдение. Вдруг еще что-нибудь нарою.

Глава 18

Тит сидел на скамеечке, впервые за много лет не понимая, что ему делать. Утоптанный в камень дворик за инсулой, аккурат между складом зерна и меленкой, местом был тихим. Тут и посидеть, и подумать, и на солнышко посмотреть можно. Осень на дворе, а потому мало его, солнышка. Скрежещет жернов, а тянет его новый молодой осел. Старого Марк Курцию-пропойце отдал.

— А чего Север ушел? — спросила Марцелла, сидящая рядом. Ей тоже особенно делать нечего. В лавке сейчас Фауста, а она сама попивает винцо и любуется на облака.

— Марк его к Курцию на время отправил, — ответил Тит. — Сказал, надо пекаря на путь истинный наставить. Пьет много.

— Несчастный он, — вздохнула Марция. — Бога молю за него.

— Раз несчастный, значит, боги отвернулись, — важно поднял палец Тит. — Зря Марк с неудачником связался. Фортуна не любит больше Курция, раз столько несчастий у него случилось.

— Грех тебе, старый, — поджала губы Марцелла. — Святые отцы велят несчастных жалеть, помогать им. А ты сторонишься их, словно прокаженные они. Это потому, что старые боги тебя смущают. Выбрось из дурной башки Фортуну эту. Грех тебе эллинских демонов поминать! Правильно Марк делает.

— Да правильно, сам знаю, — кивнул Тит и взял у жены глиняный кубок. — Я хлебну.

— Эй! Мне оставь! — возмутилась Марцелла. — Себе несла.

— Да, правильно Марк поступил, — сказал Тит, сделав богатырский глоток. — Весь плебейский хлеб на Курция сбросил. Он теперь урок и за нас, и за себя выполняет. Мы ему белый и «второй» хлеб везем, а он нам крестьянский. И ему хорошо, и нам.

— И откуда у сына нашего мудрость такая взялась? — утерла набежавшую слезу Марцелла. — Не зря я святую Агнессу за него каждое утро молила. Ты же теперь почти что силигинарий, пекарь белого хлеба. Может, возьмут туда, а?

— Да-а… — протянул Тит задумавшись. — Предки и без того гордятся нами.

Сколько он себя помнил, трудился с ночи до ночи, не разгибая спины. Трудился, едва выживая. А теперь вот на него работают люди, а он сам только следит за ними. Ну, еще лично команду дает хлеба из печи вынимать. Разве такое важное дело можно наемному человеку поручить? Испортит выпечку без хозяйского глаза!

В последнее время у Тита даже спина меньше болеть стала. Марк погнал его в термы, к искусному массажисту. Тот еще грудь ему простучал. Да так, что после пятого раза Тит едва ли не ведро густой зеленой мокроты выплюнул. Кашель еще оставался, но задыхаться пекарь перестал, когда мучной пылью вместо него начали дышать младшие сыновья бедных мастеров. Сплошь и рядом отдавали их в работу. Нет для них еды в отчем доме, а менять профессию нельзя. Они по рождению пекари.

— Слышишь, мать, — толкнул он локтем жену, недовольно разглядывавшую пустой кубок. — Ты прямо такая стала… Ух! Бусы новые прикупила. Может, того… Пойдем наверх, помилуемся. Там еще вино есть.

— Да ты чего это удумал? — приятно удивилась Марцелла. — Только вот миловались.

Она тоже, переехав из жара пекарни в таберну, внезапно помолодела лет на десять. Лицо посвежело, а морщинки у глаз стали едва заметны. Ей ведь не то тридцать три, не то тридцать пять. Она и сама точно не знает. Но в последнее время они с мужем как молодые. То и дело, нагрузив детей заботами, шли наверх и предавались супружеским утехам.

— Ну а чего! — выпятил грудь Тит. — Глядишь, мы с тобой еще дитя заделаем.

— Да чтоб тебя, окаянный! — замахала руками Марцелла, едва не поперхнувшись. — Все желание сразу пропало. К блудным девкам сходи, старый пень! Туда семя слей, если в чреслах лишнее скопилось. Не хочу я дитя! Мне и так хорошо.

— Тебе лишь бы деньги тратить, — насупился Тит. — Убудет от тебя, что ли?

Соседский мальчишка Прим вынырнул из мешанины кособоких сараев и преданно уставился на чету пекарей. До чего хорош стал, удивленно отметил Тит. Отъелся, помылся, волосы расчесал, и хоть жени его. Как будто не шлюхин сын.

— Хозяева, — выпалил Прим. — Мы воды натаскали и там, и тут. Месить мастеру Курцию помогли, хлеба с ним лепили. Эти… как их… флаеры на улицах раздали. Нам бы пожрать.

— Вот ненасытные вы, — вздохнул Тит, который так и не понял, на кой Марк кормит целую семью. — Пойдем со мной, денег дам. Купи свинины пять фунтов. Да смотри, чтобы без костей. Как принесешь, получишь хлеба на всех.

— Давай, мастер, — протянул ладонь Прим. — Я мигом до Эсквилина сбегаю.

Рынок Ливии император Цезарь Август построил в честь своей жены лет четыреста назад. Как и весь Рим, рынок изрядно потускнел и потерял былой лоск. Мраморные портики потемнели от времени, штукатурка облупилась, а по стенам поползли трещины. Рим порой трясли подземные боги, и старые здания рушились. Но рынок еще стоял. И даже фонтан в его центре бил веселой струей, падающей в нечищенный много лет бассейн. Прямоугольник длиной сто пятьдесят на семьдесят шагов занят по периметру лавками, товар в которые подавался сзади, с улиц. А в центре рынка толпились покупатели и торговцы помельче. Они продавали товар с лотков и с рук. Прим хорошо знал это место. Он тут и покупал, и воровал, и сбывал ворованное.

— Бр-р-р, — передернул он плечами, вспомнив первый и последний опыт кражи в этом месте. — Ох и отдубасили меня тогда! И угораздило же здесь хлеб украсть. Отсюда ведь и убежать нельзя. Двое ворот, и на обоих стража. Совсем, видать, разум помутился от голода.

Мясники стояли справа от входа. Крепкие, сытые, с луженой глоткой. Они поколениями тут лавки арендуют. Прим завистливо вздохнул. Эти мясо с малых лет жрут, вот и здоровые такие. Парень подошел к одному из них. К тому самому… Который матери зубы выбил.

— Пять фунтов свинины без костей, — сказал он.

— Покажи деньги, — подозрительно уставился мясник, и Прим вытащил из-под туники тугой кошель.

— Мне с задка срежь, — сказал мальчишка, и мясник согласно проворчал, махнув толстой мохнатой лапой. На весы шлепнулся кусок парной вырезки, а на другую чашу упали гирьки.

— Пять фунтов, — сказал мясник. — Триста нуммиев с тебя. Лучше силикву дай.

— Нет у меня серебра. И пяти фунтов здесь тоже нет, — прикинул вес Прим. — Мне как, писца позвать? Давно не секли тебя, мясник?

— А ну, пошел вон, щенок, — налился кровью мясник. — У меня гири честные!

— Гири честные, — не стал спорить Прим, — да палец у тебя тяжеловат. Перевесь-ка еще раз, но держи руки при себе.

Мясник свирепо засопел, но спорить не стал. За обвес такой штраф наложат, что взвоешь. Поставил четыре гири по фунту, а потом помельче.

— Четыре и три четверти, — сказал он, пощелкав костяшками абака. — Двести девяносто нуммиев с тебя.

— Да с чего бы? — удивился Прим. — Фунт шестьдесят нуммиев, половина фунта — тридцать. Четверть — пятнадцать. Двести восемьдесят пять с меня. На, получи. Тут ровно. Что, мясник? Обсчитать решил? На пучок укропа денег не хватает?

Мясник поморгал глубоко утопленными глазками, но спорить не стал. Вокруг уже люди собираться начали. Они в голос смеялись над незадачливым торговцем, которого мальчишкой при всех выставили. Мясник принял гору меди и начал считать ее нарочито медленно, тщательно разглядывая каждую монету.

— Эту не возьму, — отодвинул он какой-то медяк. — Тертый очень.

— Да ты не то лик августа Константина не узнал? — ахнул Прим и заголосил. — Люди! Он святого императора поносит! Говорит, лик его тертый.

— Да заткнись ты уже! — зарычал мясник. — Откуда свалился на мою голову? Давай сюда монету и убирайся с глаз моих!