Вечные Пески. Том 8 (СИ), стр. 20

— Снимай броню, — приказал он, буквально источая жадность.

Стражникам пришлось развязать мне руки. Я не сопротивлялся: драться со всем Ферундом было бессмысленно. Отстегнул ремни, стащил наплечники, расшнуровал нагрудник. В тот момент, когда последняя деталь доспеха легла на стол, по серебристой поверхности пробежали капли воды.

Сперва мелкие, как роса, затем — крупнее.

Доспех потемнел, и через несколько ударов сердца на столе лежала моя старая броня. Бронзовая, иссечённая, с вмятинами от когтей демонов.

Чиновник отшатнулся, едва не опрокинув на пол свой стул.

— Это что такое! Гнусный шёпот!.. — заверещал он, тыча пальцем. — Обман!.. Тёмный шёпот!.. Так и запишу…

Я пожал плечами, понимая, что спорить уже бесполезно:

— Как скажешь.

Чиновник, справившись с приступом страха, придвинул ко мне кусок кожи, на котором строчил, и затребовал подпись. Я взял перо, быстро начертал поперёк листа: «ЧИНОВНИК СОВРАЛ ВО ВСЁМ», расписался и отодвинул бумагу обратно. Мой оппонент прочитал, и его губы сначала скривились, а затем растянулись в мерзкой улыбке.

— Это ничего не изменит, наёмник, — доверительно сообщил он. — Дело-то решённое… Составлю другую бумагу. Подпись подделаю. Не переживай… Увести его!

Оружие и доспех было жалко до слёз. Я прекрасно понимал, что оно даже на склад не пойдёт. Сразу отправится к перекупщикам. День-два, и можно смело о своих вещах забыть. И если облом чиновника с доспехом грел душу, то мой топор… Не думал я, что потеряю его из-за липких ручонок какого-то тюремного крючкотвора.

Конвоиры схватили меня под руки и повели прочь. Мы спустились по каменной лестнице куда-то вниз, под землю. Факелы на стенах горели тускло, воздух становился всё более спёртым. Наконец, спуск под землю закончился, и меня передали тюремщикам. Вместе с глиняной табличкой, на которой, как я понял, были записаны мои преступления.

Работники нижнего уровня приняли документ, кинув на полку в ряд с двумя десятками таких же. А затем предупредили меня, чтобы «не баловал тут», взяли под руки и повели длинным коридором.

По обе стороны тянулись решётки тюремных камер, битком набитых людьми. Грязные лица, тихий гул голосов и руки, вцепившиеся в прутья. В воздухе стоял запах сырого камня и нечистот. Похоже, меня ждали не самые приятные условия отдыха.

Перед одной из камер тюремщики остановились. Двое из них принялись плашмя бить короткими мечами по решётке, выкрикивая:

— К стене! Лицом к стене! Живо!

Заключённые, человек пятнадцать, нехотя поднялись и, лицами к камню, выстроились у противоположной стены. Третий тюремщик отпер дверь, втолкнул меня внутрь и тут же захлопнул решётку. Лязгнул замок. Шаги тюремщиков стали удаляться.

А заключённые в моей камере повернулись ко мне. И пока меня разглядывали местные старожилы, я стоял у решётки и разглядывал камеру.

Небольшая, шагов пятнадцать в длину, десять в ширину. Три стены из грубого камня, четвёртая — решётчатая, выходившая в коридор. Единственный свет давал масляный светильник, горевший в проходе между камерами. Внутри было темно, сыро и воняло так, что хотелось дышать через раз.

На полу валялось двадцать четыре лежанки. Мешки, набитые прелой соломой, от которой несло плесенью и немытым телом. Каменный пол, скорее, угадывался под слоем грязи и песка, нанесённого сюда десятками ног. У одной из стен стояли три ведра. Запах от них шёл такой, что в их назначении сомневаться не приходилось.

Что касается моих новых соседей… Стоило взглянуть на них, как я заметил, что они делятся на две группы. И если в одной были люди военные, ну или хотя бы ополченцы и наёмники, то вторая, самая многочисленная, мне очень не понравилась…

Глава 181

В этой жизни в тюрьмах я бывал. Перед Долгой Осадой, пока опускался на дно общества, приходилось. И пусть туда я обычно попадал в «состоянии нестояния», зато потом, отсиживая положенный срок, научился определять, кто есть кто среди заключённых, и какие расклады у местных сидельцев. Можно сказать, у меня был глаз-алмаз.

И сейчас я видел чёткий расклад: семнадцать из двадцати двух человек здесь были из тех, кто в обычной ситуации никогда бы не объединился между собой. Разбойники, воры, контрабандисты, душегубы и просто бузотёры. И если эти ребята выступают в одном строю, значит, объединились против кого-то другого. А кого?

Достаточно было посмотреть на пятерых оставшихся, чтобы понять. Объединились против них. И не только с целью поставить на место. Их целенаправленно унижали. Я спокойно обернулся к решётке, посмотрел на соседние камеры — та же картина. И вот тут у меня в голове что-то щёлкнуло, и недостающие кусочки картинки встали на места.

И странные обвинения, и поспешный арест, и военные в камерах, и стремительное падение Губуна… Кто-то там, в командовании, крупно облажался, как говорили в моей прошлой жизни. А чтобы больно не прилетело, повесил вину на других — и теперь выгораживал себя, попутно ломая тех, кто мог бы рассказать правду.

Ошибка, правда, вышла с Ситранисом, который был командованию неподсуден. Потому как не был приписан к войску, а просто состоял в моём отряде. На него вся надежда и оставалась. Впрочем, я и в камере мог неплохо устроиться… Жаль, что исключительно до прихода орды. А дальше пришлось бы хорошенько покрутиться. Чтобы выбраться и из камеры, и из города, и вообще из Приречья. И, главное, чтобы вытащить из грядущей задницы своих людей.

Обернувшись к сокамерникам, я снова внимательно их осмотрел. Кто-то из них, по тюремным традициям, «старшой», вот его и надо валить первым. Поначалу я всегда так делал в Кечуне, и всегда работало. Потом, правда, научился вписываться в атмосферу, потому что так было спокойнее и выгоднее… Однако сейчас второй вариант мне не грозил.

Местная преступная братия честно отрабатывала заказ. Поэтому и был в каждой камере такой схожий состав из преступников и военных. Да и военных наверняка приводили по одному, чтобы преступникам легче было давить. Всё-таки военные — они хоть чему-то, но обучены. Организаторы всего этого представления решили не рисковать.

Я бросил взгляд на военных в своей камере и понял: не помощники. Их уже успели поломать. Не до состояния безвольного тела, конечно, но запугали изрядно. У одного пальцы как-то не так в стороны смотрят, другой в кровоподтёках и синяках, а ещё один, совсем молоденький, вообще плачет…

Нет, эти мне точно не помогут. Им ещё веру в себя восстанавливать после разного рода унижений. Я же всю эту разбойную братию знаю, они страсть как любят самоутверждаться за чужой счёт.

— Гляди, свежее мясо… — с напускной ленцой донеслось от группы сидельцев.

— Ещё один служивый. Будешь нашим служкой? — насмешливо добавил кто-то ещё.

— Пусть вёдра вылизывает! — весело поддержали из группы.

Они заржали. Я промолчал. Старшого найти не удавалось. Что и неудивительно, тут же с миру по нитке в камеру собрали. Может, и не выделился ещё…

Но!

А чего я, собственно, кулаками пытаюсь дело решить? Их семнадцать рыл, а я — один и без оружия. Мне как-то и против шести удавалось выстоять. Но выстоять — не равно победить. Против семнадцати можно и не мечтать. Верно? Но я же не только воевода, наёмник и просто славный парень, несмотря на то, что мрачный и неразговорчивый.

Я ещё и шептун. А это даёт преимущества, знаете ли.

Я оглядел камеру вновь, уже более предметно. Грязи на полу хватает, как и песка. Природные жидкости можно заимствовать из ведёр. Вонюче выйдет, конечно… Зато и аргументы у меня станут убедительнее.

Уголовники, между тем, начали приближаться ко мне. Неспешно, с ленцой, как люди, которые делали это уже много раз и знали, что жертве некуда деваться. Они обходили меня с двух сторон, отрезая от решётки. В камере напротив зашевелились — там, в таком же полумраке, сидели такие же заключённые, и теперь они прильнули к прутьям, радостно улюлюкая:

— Давай, в этот раз пожёстче!