Комбриг (СИ), стр. 42
— А бабы твои? — глупо ухмыляясь, ляпнул Есенин.
— Да пошел ты в жопу, сволочь! — вспылил Маяковский. — Там же, где и твои! Нет у меня времени на баб. Все вот это занимает… — он вскочил, заметался по комнате, собирая в пачку разбросанные стопки листов бумаги, потряс ими и зло ткнул пальцем в Алексея. — Вот! Ты этому волю дай, так он в солдаты начнет детишек с младенчества забривать. А нашим дуроломам только волю дай. Сколько художественных школ за последнее время открыли? Везде сплошная военщина! Так нельзя. Детки должны гармонично развиваться. Литература, поэзия, актерское мастерство. Танцы, наконец! Тебя, вон, дундук, тоже в программу школьную думаю включить. Хотя особо не за что!
Поэт запнулся, а потом, отмахивая рукой, отчеканил в своей манере.
— Для веселия планета наша мало оборудована.
Надо вырвать радость у грядущих дней.
В этой жизни помереть не трудно.
Сделать жизнь значительно трудней.
И неожиданно застеснялся.
— Вот… само по себе сложилось…
— Ну будя, будя… — Есенин тоже вскочил и обнял коллегу. — Не кипятись. Верю тебе и радуюсь потихоньку. Но не моя тайна, захочет Алексеевич, расскажет.
Лекса снова задумался, а потом, все-таки, решил, признаться. Вся ситуация намекала, что без поэта теперь никак. К тому же, Маяковский сроду не слыл любителем Троцкого.
И рассказал, правда не все. Отдельные, деликатные моменты все-таки утаил, во благо самого поэта.
— Ох, ни хрена себе! — Маяковский разразился бурными матюгами на русском и грузинском языках. — Не сгущаешь? Одни других стоят, такие же сволочи, но эти хоть строить страну уже начали. Дело на лад пошло потихоньку. А я помогаю, чем могу, посильно. Нет, не бывать! Можете на меня рассчитывать. Говори, Алексеевич! Что, теперь-то?
— Теперь… — Алексей быстро собрался с мыслями. — Для начала меня лучше перевезти в другое место. Если тебя опознали, сюда приедут в первую очередь.
— Это просто! — поэт решительно махнул рукой. — Эту квартирку… — он смущенной улыбнулся. — Ее мне одна подруга для встреч одолжила, про нее никто кроме Кольки и меня не знает. Давай дальше.
— Дальше перевязка… — Алексей повел плечами, стараясь удержаться от болезненной гримасы. — Но это не проблема, у нас все с собой. Воды горячей только сгоношите. И спирта. Для дезинфекции.
Есенин закивал и начал потрошить котомки.
— Следующее самое сложное. Надо как-то проникнуть ко мне домой и привезти оттуда мою форму, ордена и оружие. Дети и Гуля, знают где все лежит.
Поэты непонимающе уставились на Алексея.
— Так надо, — твердо ответил Лешка. — Так надо, поверьте.
Собственно, он сам понимал, что этот пункт самый глупый. Но он исходил из личных убеждений. А личные убеждения для Алексея всегда были сродни приказу. Расшибись, но выполни.
Что касается самого плана противодействия троцкистам, то он был очень простой. Прибыть в Штаб РККА и доложиться по инстанции, своему прямому начальнику, товарищу Шапошникову. Дальше все закрутится само по себе.
— Задачка… — поэт почесал затылок. — Может я кому надо позвоню? Думаешь на коммутаторе прослушивают? Н-да, будем думать. Без Кольки тут не обойтись.
Есенин тем временем аккуратно срезал бинты с Алексея.
— Ох, етить… — всплеснул руками Маяковский. — Где ж тебя так изнахратило?
На самом деле, картинка открылась жутковатая, хотя Алексей ожидал худшего. В целом раны зарубцевались, хотя не обошлось без воспаления. Очень помогли китайские мази. Но, все равно, все тело болело так, что Лешка едва не терял сознание.
— Знаю! Сейчас… — Маяковский вдруг вскочил и ткнул пальцем в потолок. — Сейчас, сейчас, все сделаем!
Перевязка заняла немало времени, за окном совсем стемнело, Лешка снова вырубился, а пришел в себя оттого, что…
Что в квартирке поднялся неимоверный гомон.
— Папенька… — дружно подвывали Машка и Броня, намертво вцепившись в Алексея.
— Да отцепитесь вы от него дурынды… — Сашка с Яковом пытались оторвать их от Лешки.
— А ну сейчас я вас тряпкой! — не очень грозно обещала Гуля, сама всхлипывая и утирая слезы.
За ними у стенки стоял Степка Ненашев, счастливо улыбаясь и зачем-то держа руку у козырька фуражки, рядом с ним в рядок Татьяна Пельтцер, Фая Раневская и, совсем уж неожиданно, жена Сталина, Надежда Аллилуева.
Маяковский гордо улыбался, мол, смотри, как я все ловко сделал!
Алексей оторопел от радости, но уже в следующее мгновение, мозги пронзила тревожная мысль.
«Твою же кобылу в трещину! Ну зачем? Спалились, как пить дать, спалились. За всеми же следили. Не могли не следить. Небось, уже весь Коминтерн на ушах…»
Опасения подтвердились через пару минут. За окном раздался рев моторов, скрип тормозов и множественный топот сапог.
А потом, почти сразу, в дверь сильно заколотили и раздался чей-то грубый голос.
— Внимание! Вы окружены. Сопротивление бесполезно. Бросить оружие, немедленно выходите подняв руки!
Глава 19
Глава 19
— Бам-бам-бам… — в дверь долбили безостановочно.
Лекса растянул губы в непонятной гримасе и быстрым движением пригладил висок, после чего аккуратно поправил фуражку.
В военном человеке должно быть все прекрасно и оправлено. Это утверждение он исповедовал истинно и свято.
Усилия товарищей из органов его беспокоили гораздо меньше, чем собственный вид. Тем более долбились они, совершенно неожиданно, в соседнюю дверь.
Отойдя на шаг от зеркала, Алексей критически прищурился. Новенькая фуражка, на гимнастерке алеют ромбы звания комбрига и ордена Красного знамени, каждый со своей циферкой. Портупея темно красной кожи, в тон ей кобура с Браунингом. Отблескивает серебром эфес шашки. Шашка дядьки Михея, с которой Лекса не расставался, осталась в Китае, ее должны были передать почтой, а эта досталась с туркестанского басмача. Но она тоже вполне подходила под определение уставной. Комплект завершали шаровары и шевровые кавалерийские сапоги, еще царского пошива. Такие сапоги становились редкостью, новые массово еще шить не стали, единого стандарта еще не установили, но Лекса по случаю урвал себе лишнюю пару.
И тут в Лексу словно выстрелили. Командир в зеркале оказался неуловимо похож на…
На актера Кристофера Вальца, причем, в его гениальном, по мнению Алексея, исполнении главзлодея штандартенфюрера Ганса Ланда из «Бесславных ублюдков».
Постаревшее от крайней усталости лицо добавляло сходства. В своей прошлой жизни Лекса отличался вполне обычной внешность, «быковатой», как он сам говорил, тяжелая челюсть, тяжелые надбровные дуги, словом, почти типичный браток из 'девяностых, а вот сейчас новость оказалась совсем уж неожиданным сюрпризом.
Да еще так «кстати». Впрочем, фрустрировать Лекса не собирался, для главным было, чтобы внешность имела уставной порядок, а остальное неважно.
Опираясь на ссуженную Маяковским трость, Алексей сделал четкий полуоборот направо, где у двери первый рубеж обороны занимали Рина Зеленая и Фаина Раневская.
Грохот утих.
— Устали небось, болезные… — ехидненько вздохнула Рина. — Не долбятся, боле. Вот раньше долбили, так долбили!
— Не тот мужик, пошел, не тот… — в ответ старушечьим голосом пропищала Фаина. — Помню, мой, Ехфимка, так слегой махал, так махал, ажно взопреет…
— А ну заткнулись, мерзкие старушенки, мать вашу перемать! — яростно взревели за дверью. — Открывайте лучше, мы вам покажем…
— Неть! — с ужасом взвыла Фаина. — А вдруг вы охальное удумали! Еретики!
— Содомиты! — заблажила Рина. — Никониане! Изыдите!
Все разулыбались, даже Лекса сам едва расхохотался, несмотря на свое состояние.
По какому-то счастливому случаю, все три квартиры на этаже были забраны воистину титаническими дверями из броневой стали. Как объяснил Маяковский, в свое время, когда реквизиции вошли в моду, некоторые жильцы не поскупились на защиту. Так что товарищи из органов буквально ничего сделать не могли. Но пришли то они именно в соседскую квартиру. Сунулись, конечно и к соседям, но в одной жильцы отсутствовали, а во второй получили отлуп от Фаи и Рины.