Комбриг (СИ), стр. 41

Конечно, оставался большой шанс на то, что вот эта самая облава, банально представляет собой обычное режимное мероприятие, которые в Москве тоже происходили часто и густо, но подозрительность у Алексея, все равно, никак не успокаивалась.

А через полсотни метров, Лекса с Есениным снова налетели на патруль. Лекса очень часто бывал на этом вокзале, все местные стражи правопорядка ему уже давно примелькались, но этих он никогда не видел. Судя по всему, милицию в Москву согнали со всей округи.

— Стоять, кто такие, куда следуете?

Товарищ Хуергай принялся совать документы, а Лекса снова завел свою «карусель».

— Ым-ымуу-ня-няяя…

— Отставить, — сурово рыкнул тощий, сутуловатый мужик, со злыми глазами и так дернул Лешку за рукав, что тот едва не упал. — Отставить кочевряжиться. Сафаров, Мошкин, берите этих субчиков и тащите в распределитель ко всем. Там разберутся.

— Креста на вас нету! — возмущенно взвыл товарищ Хуергай. — Куда увечного дитенка тащить? Нас уже проверял Степан Игнатьевич. Я на тебя такую жалобу в райком комсомола накатаю, век не отмоешься.

Сутулый покосился на стоявшего поодаль неприметного гражданского и решительно отмахнул рукой.

— Не знаю никакого Степана Игнатьевича. Сафаров, Мошкин, вам повторить?

Есенина с Лексой крепко взяли под руки два здоровяка в белых гимнастерках.

Алексей зло выругался про себя. Попадать в распределитель он не собирался в любом случае. Там весь его маскарад сразу слетел бы, как шелуха с луковицы. Оставался всего один выход — сбежать по пути. При этом, желательно, никого не убивать и не калечить. Правда, Лешка сильно сомневался, что сможет куда-то долго бежать. Сил осталось всего на донышке, едва-едва, чтобы не упасть с ног.

Но уже, через пару десятков шагов, позади, очень неожиданно раздался солидный, начальственный, но очень хорошо знакомый Алексею рык.

— Стоять. Это вы что творите такое?

Милиционеры явно струхнули, а Лешка нешуточно очешуел, когда увидел будущего классика советской литературы, товарища Маяковского.

И так огромный, Маяковский еще больше раздобрел, с его лица каким-то удивительным образом исчез обычный для него нервный фатализм и угрюмость, а вместо него добавилось немало здорового румянца. И вообще, он внешним видом сейчас больше смахивал на крупного чиновника. Несколько вальяжного, но уверенного и властного. Сходства с госслужащим ему добавлял сопровождающий, видимо секретарь или помощник, щеголеватый, симпатичный парень с большим портфелем в руках и зонтом под мышкой.

— Куда тащите представителей пролетариата? — задиристо вылез вперед парень. — Вас спрашивает сам товарищ Маяковский, заместитель начальника наркомата просвещения и образования! Что за безобразие?

Маяковский важно кивал с возмущенной рожей, заложив руку за лацкан пиджака.

— Етить твою Манюню… — тихонько ахнул Есенин и истово заблажил с новой силой. — Говорю же, прибыл в Москву по комсомольской линии, с увечным братом, а они, сатрапы…

— Что-о? — взревел медведем поэт. — Это произвол! Немедленно отпустить, иначе я буду вынужден обратиться по инстанции! Пошли вон, негодяи!

Он сам вырвал Лешку с товарищем Хуергаем из рук милиционеров и потащил в сторону, бурча под нос:

— Ходу, ходу, лицедеи херовы…

Не успели они свернуть в переулок, как позади раздались заливистые свистки.

— Вот же, мать их! Сюда, сюда! — Маяковский подхватил Лешку и понес, громко топоча башмаками. — Ну, ироды, ежели не объяснитесь, не друзья вы мне боле…

Навстречу вдруг вывернулись два милиционера и дружинник с повязкой на рукаве.

— Вот они…

Товарищ Хуергай на бегу саданул кулачищем дружинника, сшиб его с ног и понесся дальше, приглушенно завывая и придерживая раненую руку. Маяковский, не останавливаясь, снес своей тушей второго, а третьего ловко саданул ногой его помощник.

Лекса болтался под мышкой у поэта и не совсем адекватно воспринимал действительность. Для него все превратилось в череду хаотичных и сюрреалистичных, цветастых картинок. И он не особо даже удивился, когда обнаружил себя в машине, на заднем сиденье, а потом и вовсе вырубился, а точнее, впал в какую-то странную кому, между беспамятством и явью.

А пришел в себя от громкого бубнежа прямо в ухо.

— Давай, давай, прими, враз полегчает…

Алексей замычал, стукнулся зубами обо что-то твердое, глотнул, раз, другой, а потом захрипел и закашлял, давясь обжигающей, как огонь жидкостью.

— Ыыыы, вашу кобылу, сдурели, а по мордасам…

— Вот!!! — торжествующе заявил молодой, слегка скрипучий голос. — Вот что спиртяжка животворящая делает! Кого хошь на ноги поставит.

— Он тя убьет, Колька… — флегматично заметил Маяковского.

— Ага, — спокойно подтвердил Есенин. — Беги, парень, беги…

Парень отшатнулся, глянул, склонив голову и ахнул, видимо узнав.

— Да это… это же… ой, мама дорогая, что делать то?

Поэты дружно захохотали.

Лекса отплевался, несколько раз глубоко вздохнул, утер рот рукавом и, наконец, вернул себе возможность адекватно воспринимать действительность.

Он полулежал на шикарном кожаном диване в какой-то малюсенькой квартире, обставленной с претензией на роскошь, но крайне захламленной всяким мусором.

Напротив, расположились оба поэта, жадно глотая пивко прямо из бутылок, а перед Лексой, со стаканом в руках, испуганно застыл тот самый паренек, то ли секретарь, то ли помощник Маяковского.

— Колька, талантливый стервец! — представил парня поэт. — Тоже еще тот лицедей, большое будущее за ним. Помогает мне. Дел невпроворот, не справляюсь сам.

Алексей тут же узнал паренька. Советские фильмы он просто обожал. Ну та же, простая, но неимоверно харизматичная физиономия, узнаваемые манеры и прическа, опять же. Николай Крючков, знаменитый советский актер, глыба, даже, можно сказать. Вот только пока еще совсем молоденький.

Впрочем, никакого пиетета Лекса испытывать не собирался, так как навидался уже за время своего попаданчества. Да и настроение не способствовало. Каким таким образом Крючков оказался рядом с Маяковским, его тоже не интересовало. Тут, можно сказать, вся история кувырком идет, так что неважно все, кроме судьбы страны.

Глянул на будущую знаменитость хмуро и буркнул:

— Со спиртным не лезь, зашибу ненароком. Чаю лучше крепкого сделай, послаще.

— Этот может! — захохотали в голос поэты. — Как-то раз он нас двоих сразу оприходовал.

А потом, Маяковский решительно отставил бутылку и очень сурово заявил.

— А теперь, други мои ситцевые, начинайте рассказывать. Я можно сказать, карьеру свою, под откос пускаю, так что должен знать, ради чего. Что за ерунда? Ты. Ляксеич, по газетам, в госпитале лежишь при последнем издыхании, после геройств своих, а твоими фотографиями, рожа ты протокольная, вся Москва завешана, а сам ты тоже на Азиатщинах обретаешься. Какого хрена вы здесь делаете? К вашему счастью, я на вокзале самодеятельные творческие коллективы встречал. И сразу срисовал, да малость охренел. Колька сдристни, пока не твоего ума дело. И рот на замок. Сбегай нам еще за пивом.

Крючков закивал, вручил Лексе огромную кружку с горячим чаем, накинул пиджак и умелся из квартиры.

Лекса посмотрел недобро на поэта, гадая, следует ли ему рассказывать или нет.

— Что? — Маяковский обиженно нахмурился. — Чего пялитесь? Не узнаете? Ну да, ну да, другой Маяковский. Да, пошел на поводу у власти. Нашел другой смысл жизни. Теперь, я заместитель товарища Луначарского, глава отдела общеобразовательных учебных программ. О детях думаем. И плевать мне, что судачат. Жизнь просирать, как мы с тобой, совсем недавно, большого ума не надо. Гораздо тяжелее пользу приносить. Тьфу на вас, черти, свой я, ни в жизнь друзей не сдам.

Лекса нешуточно оторопел. С Есениным понятно, он находился под плотным присмотром, Алексей сам тщательно корректировал его жизнь, а с Маяковским получилось совсем странно, все участие Алексея в его судьбе заключалось только в паре тумаков, да в разговоре с Луначарским. И сработало! То ли он позавидовал коллеге и сам решил изменить свою планиду, то ли в какой-то буфуркационной исторической точке произошел надлом и все начало развиваться совсем по-другому.