До моей смерти восемь лет (СИ), стр. 10

На миг весь лес стал понятным. Не глазами — кровью. Я почувствовала просеку, корни под землёй, воду в ямах, старый камень слева, сухой склон справа. Земля не говорила. Не отвечала. Но помнила.

Здесь начинались старые земли Вейр.

Не главные. Не защищённые замком. Не воспетые в балладах. Просто кусок леса, грязь, камни и забытая граница.

Но наши.

Я резко провела пальцами по дереву.

Сзади раздался треск.

Глухой, неприятный. Словно лопнула кость.

Всадники закричали. Лошади заржали. Повозку дёрнуло, но Гаррет удержал упряжь.

Рис обернулся.

— Терновник!

Я тоже посмотрела назад.

Из земли поперёк просеки поднимались чёрные колючие ветви. Они росли быстро, жадно, вырывались из грязи, цеплялись за копыта, хлестали по плащам. Не убивали. Задерживали.

Старый терновник Вейров.

Тот самый, который Рован выкорчевал во дворе, когда решил, что белые розы красивее.

Видимо, терновник тоже был не согласен.

Сила ушла мгновенно.

Вот только что я держалась, злилась, почти торжествовала — и вдруг в груди стало пусто, как в доме после пожара. Мир потемнел по краям, и я осела на сиденье.

— Миледи! — Рис бросился ко мне. — Вы ранены?

— Нет.

Ложь получилась отвратительно.

На ладони серебряная линия раскрылась тонкой кровавой полосой.

Рис побледнел.

— Это из-за меня? Я не успел…

— Рис, если ты сейчас решишь страдать, я найду силы тебя стукнуть.

Он моргнул.

— Миледи?

— Ехать надо.

— А-а… да.

Гаррет не остановился. Хороший человек. Понимает, когда леди говорит ерунду, а когда приказывает.

Через полчаса лес поредел. Просека вывела нас к каменной дороге. У обочины стоял старый пограничный столб с выбитым гербом: белый ворон, терновник и меч остриём вниз.

Рис выдохнул так, будто всё это время не дышал.

— Земли лорда Адриана.

Я подняла голову.

Впереди, на высоком сером холме, стояла резиденция северной ветви Вейр.

Не замок из сказок, где тонкие башни, цветные стёкла, розовые рассветы и непременно кто-нибудь поёт у фонтана. Нет. Камень. Стены. Узкие окна. Чёрные крыши, влажные от тумана. Над воротами белый флаг с родовым гербом.

Сурово.

Некрасиво по-столичному.

И почему-то так правильно, что у меня сжалось горло.

Я не помнила это место.

Но кровь, кажется, помнила.

У ворот нас уже ждали.

Десять всадников в серых плащах стояли полукругом, закрывая въезд. В центре — мужчина на вороной лошади.

Адриан Вейр.

Я узнала его сразу, хотя в первой жизни знала только по чужим словам. Холодный. Грубый. Жадный до власти. Ненавидит мать. Не простит. Не примет. Ждёт, когда я оступлюсь.

Вблизи он оказался совсем не таким, как в рассказах Селесты.

Не мягче. Нет.

Просто живым.

Широкие плечи. Тёмные волосы с сединой у висков. Резкие скулы. Лицо человека, который много лет спорил с ветром и, судя по виду, чаще выигрывал. Ни дворцовой гладкости, ни учтивой улыбки Рована, ни красивой усталости Кассиана.

Он был похож на отца.

Не чертами полностью.

Чем-то хуже.

Выражением.

Так смотрели люди, которые не спрашивают, можно ли защищать своё.

Гаррет остановил повозку.

Рис спрыгнул первым и опустился на одно колено.

— Милорд, письмо передано.

Адриан не посмотрел на него.

Он смотрел на меня.

Я хотела выйти спокойно. Достойно. Как наследница рода, которая сама выбрала дорогу, пережила погоню и вообще молодец.

Ноги решили иначе.

Стоило подняться, боль в ладони ударила до плеча. Перед глазами вспыхнуло серебро. Я качнулась. Гаррет уже открыл дверцу, но руку мне подал не он.

Адриан спешился и оказался рядом так быстро, будто всё это время ждал именно моего падения.

Он не обнял меня. Не ахнул. Не сказал ничего нежного.

Просто взял за запястье и посмотрел на кровь.

— Ты использовала границу?

Голос низкий. Суровый. И такой родной интонацией недовольный, что мне вдруг захотелось то ли расплакаться, то ли ответить грубостью.

Вблизи он был похож на отца сильнее, чем я была готова вынести. Складка у рта. Взгляд. Манера держать плечи, будто между домом и бедой он всегда становился первым.

Я столько лет думала, что он чужой.

А он держал меня за запястье не как собственник, не как судья, не как Рован, проверяющий, послушна ли я.

Как человек, который смотрит, не слишком ли поздно успел.

— Доброе утро, дядя, — сказала я.

Слово «дядя» вышло непривычным. Почти больным.

Его лицо не смягчилось. Только пальцы на моём запястье стали осторожнее.

— Это был вопрос, Элиана.

— А это была попытка начать вежливо.

Кто-то из всадников кашлянул. Слишком выразительно кашлянул.

Адриан не улыбнулся, но в глазах на миг мелькнуло что-то живое.

— Вежливость оставляют для гостиных. Кто тебя преследовал?

— Люди Рована.

— Сколько?

— Трое. Живы.

— Жаль.

Сказал совершенно спокойно. Почти буднично.

В первой жизни я бы, наверное, испугалась. Сочла бы его жестоким, как и говорила мать. Сейчас почувствовала странное облегчение. Он не спросил, уверена ли я. Не предложил «понять графа». Не сказал, что Рован, может быть, просто волновался.

Он сразу назвал врага врагом.

Иногда человеку для счастья нужно совсем немного.

— Ты ранена? — спросил он.

— Нет.

Адриан перевёл взгляд на мою ладонь.

— Вейры врут плохо. Особенно кровью.

Я сжала пальцы.

— Я должна была увидеть вас.

— Должна была пять лет назад.

Ну вот. Приехали.

Я знала, что он не будет мягким. Сама же хотела правды, да? Получите, леди Элиана, вашу правду, заверните без ленты.

— Знаю, — сказала я.

Адриан замолчал.

Ветер трепал край его плаща. Над воротами каркнул чёрный ворон. Обычный. Не белый. Наверное, решил, что драма уже и без него достаточно густая.

— Ты знаешь? — переспросил дядя.

— Теперь да.

Он смотрел на меня долго.

Может, искал прежнюю девочку. Ту, которая не отвечала на письма, слушала мать, верила отчиму и считала север дикостью. А нашёл девицу в грязном дорожном платье, с кровавой ладонью и таким количеством ошибок за спиной, что впору было не в дом пускать, а сразу ставить под надзор.

— Зачем приехала? — спросил он.

Грубо.

Без «рад тебя видеть». Без «бедное дитя». Без объятий, которые мне, между прочим, могли бы сейчас очень пригодиться, хоть я бы, конечно, умерла от неловкости.

Но под этим вопросом звучало другое: говори честно, и я решу, что ещё можно спасти.

Я посмотрела ему прямо в глаза.

— За защитой.

Он молчал.

— За правдой, — добавила я. — За именами тех, кто забирал у меня дом. За людьми отца. За счетами. За правом больше не быть вещью, которую продают за брачный договор.

Всадники за его спиной притихли.

Адриан медленно отпустил моё запястье.

— Поздно.

Слово ударило сильнее, чем я ожидала.

Я вспомнила помост. Каэля в крови. Его «нет», когда я тоже сказала, что поздно.

— Возможно.

— Элсмер укрепился в столице. Твоя мать дала ему доступ к бумагам. Если начался брачный торг, у него есть союзники. Ты приехала без охраны, без доказательств, с одной раненой ладонью и письмом, которое должна была получить год назад.

— Значит, начнём с того, что есть.

Адриан смотрел долго.

Потом угол его губ едва заметно дрогнул.

Не улыбка.

Скорее признание, что спорить со мной сейчас бесполезно, а это уже хоть какой-то успех.

— Ты похожа на отца, когда говоришь глупости с таким видом, будто это план.

У меня в горле стало тесно.

— Он тоже так делал?

— Постоянно.

Тишина между нами впервые стала не злой.

Не тёплой, нет. До тепла нам ещё далеко. Но в ней хотя бы можно было дышать.

Адриан повернулся к воротам.

— Открыть.

Цепи загремели. Тяжёлые створки медленно пошли внутрь.