Влюбить дракона! С гарантией… (СИ), стр. 48
Единственное, что меня немного огорчало в этой тихой, уединенной жизни, что Амели не с кем играть. Я, конечно, все свое время отдавала общению с сестренкой, но все равно это не то. Ребенку нужны друзья его возраста, или хотя бы домашние животные. Поэтому я так обрадовалась, когда неделю назад Амели рассказала, что у нее появился дружок, «лохматик, с которым весело».
— Амели… как его зовут? Твоего друга? — спросила сестру осторожно, когда моя оторопь немного прошла.
— Я называю его Лохматик. А как на самом деле его имя не знаю, он ведь не разговаривает, — Амели вздохнула и подперла щеку ладонью. Печально поморгала, еще раз вздохнула. Но долго грустить моя солнышко-сестренка не могла и вскоре заулыбалась. — Но зато мой Лохматик умеет слушать, и я ему все-все рассказываю. Про меня, про тебя. Про принца Эдварда рассказала, что он тебя любит, но вы не можете жить как муж и жена. Ты его совсем не любишь, Рокси?
— Кого? — не поняла я.
— Эдварда! Он хороший и когда смотрит на тебя, у него глаза светлеют, становятся золотыми. У моего Лохматика тоже светлеют, когда он со мной играет. Может, и я ему нравлюсь?
— Кому? — похоже, я окончательно отупела…
— Рокси-и-и! Ты сегодня такая бестолковая! Ты нравишься Эдварду, а я — Лохматику! Говорю же, у них глаза светлеют. А это главный признак, что девушка нравится мужчине, — назидательно сообщила Амели.
— Правда?
— Правда, — прозвучал от двери мужской голос и мои щеки вспыхнули, сравнявшись по цвету со свеклой, которую я только что чистила. Ой, неужели он услышал слова Амели про «нравишься»⁈
— Эдвард! — взвизгнула сестра и кинулась к стоявшему в дверях кухни принцу. Он подхватил ее на руки, закружил в воздухе, от чего она начала радостно хохотать и визжать, дрыгая ногами. Ну а я отвернулась и начала усердно мешать в рагу в котелке, делая вид, что мои красные щеки — результат жара, идущего от печи.
— Привет, — раздалось сзади, очень близко. — Амели права. Глаза у меня всегда светлеют, когда я смотрю на тебя, Роксана.
На талию легли мужские ладони, притягивая меня к широкой груди. К волосам прижались теплые губы и послышался довольный выдох: «Я соскучился по тебе». Пальцы у меня задрожали, по телу растеклась приятная и немного стыдливая истома.
После того поцелуя, когда я хотела поблагодарить Эдварда, мы… еще много раз целовались. И мне это очень нравилось, но я изо всех сил старалась делать вид, что ничего особенного. Мне было ужасно стыдно, что я такая… развратная. Однажды я даже призналась в этом Эдварду.
Это произошло вечером в моей спальне три дня назад: муж зашел пожелать мне спокойной ночи и предупредить, что улетает на несколько дней по делам. На мое признание он рассмеялся, но как-то не очень весело. Сказал, что я восхитительная и не должна стесняться своих чувств. Начал целовать меня еще крепче, слаще и целовал очень долго. А потом попрощался и вышел из комнаты странной походкой, словно ему что-то мешало идти. Я никак не могла сообразить, что же с ним случилось, ведь заходил он совершенно нормально…
— Тебя долго не было. Важные дела в столице? — спросила я сейчас, чтобы как-то скрыть смущение.
— Важные, но не важнее тебя, — ответил Эдвард, отступая и оставляя меня сожалеть, что не поцеловал по-настоящему. Хотя это правильно, здесь Амели, не стоит ей видеть такие вещи. И все равно, я почему-то огорчилась.
— Рокси, я пойду с Лохматиком поболтаю — мне кажется, он по мне соскучился, — объявила сестра, хитро блестя глазами. Захлопнула свою умную книгу и счастливой козочкой поскакала к двери.
— Ами, я привез тебе подарок. Твоему другу тоже — в холле на столике лежат коробки, — крикнул ей вслед Эдвард.
В коридоре послышался счастливый вопль: «Лохматик, добрый принц Эдвард привез нам подарки!» — и быстро удаляющийся топот шустрых ножек.
— Мне кажется, ее друг — это Фамор! — призналась я.
— Это он и есть. Я видел, как они играли, — Эдвард рассмеялся, но сразу же стал серьезным. — Роксана, меня не просто так долго не было. Я летал в родовой замок своей мамы. Пытался найти там хоть что-то о моем проклятье.
— Нашел?
Он покачал головой.
— Нет, о проклятье ничего нового. Но зато я узнал, кто такой Фамор… И нашел кое-что для тебя.
Глава 69
После обеда я уложила Амели поспать, как советовали целители, а Эдвард ушел в свою лабораторию. Я же взяла тонкую тетрадь, которую принц привез из замка своей матери — пришло время прочитать, что там написано.
Сначала я хотела пойти в библиотеку, но передумала. В сопровождении взволнованно шелестящих шейдов и Кусарика начала подниматься по лестнице: почему-то решила, что прочитать написаное в тетрадке лучше в той самой таинственной комнате…
Перед голубой дверью я остановилась, не решаясь открыть ее. Казалось, она не поддастся. Или откроется, но комната снова окажется пустой…
— Иди уже, Роксанка, чего застыла? — заворчал Кусарик. Зверек запрыгнул на подоконник и оттуда смотрел на меня внимательными круглыми глазами.
«Надо пойти… Роксана правильно делает… Фамор сейчас добрый… Откроет…» — наперебой зашелестели шейды, вторя фафлику.
Подбодрённая этими напутствиями, я положила ладонь на ручку и надавила. Негромко скрипнув, дверь медленно открылась…
В комнате было все так, как я увидела в первый раз. Мебель стояла на своих местах. Ковер лежал на полу. Светлые занавески на окнах колыхал летний ветерок, и солнце заливало пространство, даря ощущение жаркого лета.
В раме на стене снова был портрет дамы в старинном платье. Но теперь я знала, кто это. Эльсиана Черноковская. Та самая великая ведьма, что влюбилась в деда Эдварда. И та, что наслала на него проклятье…
Я шагнула в комнату, и дверь за моей спиной закрылась, словно сама по себе. Царапнув по напряженным нервам, заскрежетал, закрываясь, замок. Кажется, даже ключ повернулся в замочной скважине. Или это мое разыгравшееся воображение нарисовало звук, которого не было?
В любом случае, оборачиваться и проверять я не стала. Просто подошла к кровати, скинула туфли и забралась на голубое покрывало. Уселась, подложив под спину подушки, и провела ладонью по обложке тетрадки.
На потертой, потрёпанной временем и руками кожаной поверхности начали проступать буквы:
«Дневник Эльсианы Черноковской». И ниже приписка: «Открыть сможет только моя внучка Иолана или ее потомки».
Волнуясь, но откуда-то зная, что смогу сделать это, я раскрыла тетрадь. Глаза впились в первую строчку, написанную изящным женским почерком.
«Никогда не верь мужчинам, говорящим тебе о любви, моя девочка! Когда ты прочтешь мою историю, то поймешь, почему я написала эти ужасные по своей сути слова…»
Мой взгляд жадно заскользил по страницам, с каждой новой строкой все глубже погружаясь в историю любви, о которой рассказывала эта тонкая тетрадь. Любви прекрасной и трагичной настолько, что слезы сами капали и капали из моих глаз, пока я читала.
Последнюю строчку этой исповеди я повторила вслух: «Иногда мне кажется, что я до сих пор чувствую, как трескается моё сердце. И этот звук громче, чем все крики боли в мире».
Я закрыла тетрадку и положила ее рядом с собой на кровать. Сложила руки на груди и легла, глядя на темно-синий полог кровати. В голове продолжали звучать строки из истории Эльсианы. Моей прабабушки. Теперь я знала точно, что я не дочь певицы, с которой у барона Валейского был роман. И знала, что барон не мой отец…
В углу возле двери произошло движение. Глядя на сгустившуюся там тень, я позвала:
— Фамор… Помоги мне! Расскажи, что стало с моими родителями?
Тень еще раз шевельнулась и застыла, а я вдруг безудержно зевнула. Хотела что-то сказать, может быть, даже встать с кровати, но не успела. Глаза закрылись, и я увидела сон…
'Маленькая темноволосая девочка стоит на широком крыльце дома. У нее карие тревожные глаза, ротик испуганно приоткрыт. В руках она стискивает потрепанную матерчатую сумочку.