На границе Великого леса. Тетралогия (СИ), стр. 118

– Нам просто придется пересмотреть наши планы, любовь моя.

– Я не готова к детям, – из глаз Карины брызнули слезы. – Не сейчас!

– Все! – оборвал я ее. – Что случилось, то случилось. Ты свыкнешься с этой мыслью. Для чего замуж выходила? Ты же хотела родить мне кучу спиногрызов. Так рожай.

– Куда я теперь денусь, – хлюпнула она носом. – Рожу. Штук шесть сразу. А потом еще два раза по шесть. И будет у нас с тобой целая куча детей. Я стану толстая и некрасивая. А потом ты от меня сбежишь, а я превращусь в разведенку с восемнадцатью прицепами. И будут меня мужики за версту обходить. Дети с гарантией любой тестостерон убивают. Тут, пожалуй, даже зелье из женьшеня не поможет.

– Да не брошу я тебя, – промямлил я, но почему‑то вышло это до того жалко и неубедительно, что Карина просто заревела мне в плечо.

– Пошли гулять, – сказала она, вытерев слезы. – Я уже почти свыклась со своей нелегкой судьбой. Желаю тирамису с аджикой и шашлык в клубничном соусе.

– Дорогая, – меня даже передернуло от омерзения. – Ты всего десять минут, как беременная, а у тебя уже такие изменения вкуса.

– Да нет, это все и правда дерьмово звучит, – вздохнула она. – Не хочу я пока такую гадость есть. Пошли, муж любимый. Надо прогуляться. А спать я теперь буду исключительно на животе. Потому что скоро уже не смогу.

С прогулкой нам тоже не повезло. Ревела сирена, в ворота двора забегали припозднившиеся соседи, а на крышах уже постреливают. Инцидент начинается. Зря мы к нему готовились, что ли. Самое долгожданное событие сезона.

– Может, домой вернемся? – осторожно спросил я.

– А смысл? – поморщилась Карина. – Зверье нас не тронет, а гулять я все равно хочу. И вообще, следующие девять месяцев я буду капризничать, а ты будешь прыгать вокруг меня и исполнять все мои желания.

– Ты в этом так уверена? – остановился я.

– Не особенно, – честно призналась она. – Я раньше никогда не была беременной. Вот, прощупываю границы дозволенного. Первое я уже поняла! Прыгать вокруг меня ты не станешь.

По улице катилась небывало огромная меховая волна. Распухшая в размерах Хтонь дала за зиму обильный приплод. И теперь те ее дети, что вошли в возраст угасания, побежали искать корм. Хтонь отторгла их.

– Сёма! – набрал я лейтенанту Полторацкому. – Инцидент начался. Зверь рекой прет, и от цапель уже небо черное. Предупреди ребят на мосту. Ливера будет много. Неси прямо с утра. Потом Зоотерика цены повалит.

– Принято, – сказал он и отбил звонок.

Мы с Кариной культурно присели на лавочку, достали пиво с орешками и начали наслаждаться зрелищем. Несущееся мимо разнокалиберное стадо то и дело выдавало короткий всплеск, и к нам, радостно урча, бежал то какой‑нибудь молодой курвобобр, то неопытный алень, то боров, еще не разучившийся летать. Подобравшись поближе, животное застывало в недоумении, на его морде появлялось выражение разочарования и обиды, а потом оно снова ныряло в бегущее мимо звериное море.

– Дашь мне глоточек? Всего один! – жалобно попросила Карина, но ее просьба была проигнорирована самым жестоким образом.

Она печально захрустела фисташками, а я прикончил бутылку «Воронежского» в одного. Как здорово! По телу разлилась блаженная волна, какая бывает после легкого пивка, выпитого под хорошую погоду. На крышах вовсю работали пулеметы, алени таранили рольставни в кафе дяди Вахтанга, а старый, седой хтонолось проскакал победным маршем по улице, пережевывая чудовищной пастью чью‑то ногу.

– Не наш, – заценил я открывшуюся картину.

– Не наш, – согласилась Карина. – Ну кто на Ваях в здравом уме наденет красные мокасины? Этот человек по‑любому смертник. Не понимаю, как он до инцидента дожил.

Она взяла меня под руку, и мы пошли по Баррикадной, заполненной беснующимся зверьем. С балконов палили из дробовиков и автоматов, и совсем рядом с нами падали туши цапель, сбитых пулеметчиками на крыше. А это что?

– Чака? Элеонора?

Мы побежали вперед, увидев соседей, прижавшихся к рольставням какого‑то магазина. Им не повезло. Они гуляли с коляской и попали в самый эпицентр, отрезанные от спасительных подъездов. Чака безоружен, Элеонора безоружна тем более, а про их малыша и говорить нечего. Урук стоит, закрывая грудью жену и ребенка, но ничего не происходит. Звери обегают его по широкой дуге, и от этого на лице Чаки злость сменяется растерянностью. Перепуганная Элеонора прижалась спиной к стене. Она бледна как мел, и смотрит на пролетающее мимо животное великолепие остановившимся взглядом.

– Пройтись решили, соседи? – максимально светским тоном спросил я. – Не слишком удачное время. Вы не находите?

– Это всё Ашока, – выдавила из себя Элеонора. – Малыш сказал нам, что хочет гулять. Вот мы и вышли. Очень сложно не послушаться, когда он сильно чего‑то хочет.

– Ну, тогда пойдемте вместе, – сказал я, с любопытством разглядывая пухлую мордашку с намечающимися клыками. – А как он разговаривает? Он же маленький совсем.

– Гулять! – раздалось у меня в голове. – Гладить зверушку!

– Он хочет кого‑нибудь погладить, – сказал я трясущемуся от возбуждения Чаке. – Будь добр, сосед, успокойся. Звери тебя боятся.

– Хорошо, – выдохнул Чака, который еще не набрал форму, но выглядел вполне бодро. Не сравнить с тем полутрупом, что я лицезрел пару недель назад. – Я тебе, Вольт, по гроб жизни теперь обязан. И тебе, Карина. Не было бы цветка, наш сын не выжил бы. Не унес бы ты в тот день цветок, я бы уже веселился с духами предков.

– Я едва доносила его, – призналась Элеонора. – Кесарево делали. Как ты тот цветок проклятый унес, мне немедленно хуже стало. А Чаке лучше.

– Я сейчас по ведру борща в день съедаю, – с гордостью произнес Чака. – И полбарана. Скоро свои законные полтора центнера наберу. А то меня ветром сносит. Худой стал, как щепка.

– Конечно, – вежливо согласился, чувствуя себя рядом с ним пигмеем.

– Буся‑буся‑буся! – Карина подманила олешка помоложе, и тот сунул голову в коляску, откуда немедленно раздалось агуканье и восторженный писк.

– Сисю хочу! – прозвучало в моей голове. Видимо, мы услышали это все, потому что Элеонора повернула коляску и пошла в сторону дома. Мы пошли рядом, с любопытством разглядывая последствия налета. Два последних клена, росших на Баррикадной, курвобобры сгрызли на моих глазах, и я печально вздохнул. У нас в сервитуте нужно высаживать железное дерево. Все остальное живет до первого инцидента.

– Я мокрый! – послышалось в голове, и наша компания припустила в сторону дома еще быстрее.

– На раз‑два три! – услышал я сзади восторженный визг. – До моста и обратно. Кто последний, тот водит! Будем с курвобобрами в сифу играть! Я с ними уже договорилась.

– Борян! – набрал я номер трясущимися пальцами. – Ты вообще знаешь, чем сейчас твоя Наташка занимается.

– На алене катается, – услышал я пьяный голос. – А что? Обычное дело. Их десяток сорванцов, от шести до шестнадцати. И у всех сначала чашки по квартирам летали, а потом… В общем, забухал я, братан, когда это увидел. Мой мир сегодня рухнул. Не могу больше на это трезвыми глазами смотреть.

– Дай Нинке трубку, – осенила меня здравая мысль.

– Чего? – послышался недовольный женский голос.

– У тебя дома цветок со спиральными лепестками есть? – спросил я.

– Есть, – ответила жена охотника. – Борька из Хтони принес, а я укоренила его. Вот он, на окне стоит.

– Только не говори, что ты кому‑то отростки дала, – я даже потом облился.

– Да всем соседкам, – недоумевающе ответила Нина. – Красивый же цветок. А что такое?

– Ничего, – обреченно отбил я звонок, а мимо меня пролетела хохочущая ватага подростков, азартно колотивших пятками аленьи бока. Свирепые звери даже не думали сопротивляться, и лишь покорно выбивали копытами дробь из асфальта. Соседи, увидев этакое чудо, переставали стрелять и застывали в недоумении. А визжащие от восторга дети, все как один инициированные пустоцветы‑природники, поскакали к мосту, чтобы выяснить, кто из них будет водить.