Тренировочный День 17 (СИ), стр. 30

— Я не удивлюсь, Жень. Если так подумать, то… получается все дело в их тренере? В этом Полищуке? Хм… надо бы к нему присмотреться… а он ничего так, симпатичный. Интересно, почему Наташа так мало про него рассказывала? Уж не умышленно ли…

— Подход молодого тренера Полищука себя оправдал Виктор Борисович со своими нетрадиционными подходами к тренировкам и сплочению команды — неожиданно оказался к месту в команде Комбината. Даже если в этом сезоне «Стальные Птицы» не выиграют ни одного матча, дебют в первой лиге у них уже вышел впечатляющий. Чего стоит только матч с «Автомобилистом», а ведь тогда в составе команды еще не было Снежной Королевы Евдокии. Капитан команды «Труда», Тамара Коржова готовится к подаче… на ее месте я бы метил в Снежную Королеву, выводя ее из строя…

— Разве можно мячиком ударить так сильно, чтобы вывести человека из строя, Жень?

— Да я не в этом смысле. Если мяч отразит именно она — то ей будет засчитано касание и второй раз его коснуться она уже не сможет. А значит второе касание будет у кого-то другого, что автоматически лишает команду стратегических возможностей Кривотяпкиной.

— Аааа… вот в чем дело. Но это же нечестно, нет?

— Нет, все в рамках правил, подавай на кого хочешь. В принципе можно, конечно, в момент подачи и местами поменяться, но это лишний риск, вероятность пропустить эйс. Когда мяч летит с бешеной скоростью любые движения на площадке излишни, придется принимать как есть, а выключение из розыгрыша связующей — это совершенно законная тактика, Тамара.

— Как интересно… подача! Ой!

— Да, мяч приняла Кривотяпкина! Как интересно, он отлетел выше и… кто же примет? Бергштейн! Я удивлен и…

— Ого!

— А⁈

— Женя? Жень?

— …

— И пока мой соведущий молчит я могу сказать, что спортивная арена предоставлена нам Колокамским металлургическим комбинатом, трибуны спортивного комплекса «Красный Металлург» сегодня забиты битком, яблоку упасть негде! Женя? Что с тобой?

— Ты видела⁈ Нет, ты видела⁈

— Да, я все видела, четыре-один, снова очко за «Стальными Птицами»…

— Ты не понимаешь! На короткий миг Шаровая Молния и Снежная Королева команды Комбината поменялись ролями! Бергштейн передала быстрый пас, а Евдокия Кривотяпкина — вбила мяч в покрытие площадки на стороне соперников! Ты видела⁈

— А… так нельзя было, да?

— Нет! То есть да! То есть можно, но никто так не делает! Потому что связующий — это связующий, а доигровщик — это доигровщик! Быстрый пас только Бергштейн и могла взять, а сделать его могла только Кривотяпкина! Вбить мяч в площадку ударом-молнией после быстрого паса могла только Бергштейн, а тут… они как будто поменялись телами!

— Голова профессора Доуэля?

— Тело профессора Кривотяпкиной! И голова академика Бергштейн! У этой пары нет слабых мест! Тамара, скажи, эти двое — они замужем?

— Что? Как неожиданно… но нет, вроде нет. У Лили Бергштейн вроде роман с тренером, но это я тебе по большому секрету…

— У нас открытый эфир, Тамара…

— Уважаемые слушатели, это я вам по большому секрету, хорошо?

Глава 16

Сверху, с галереи для осветителей — узкого железного мостика, что тянулся под саамым перекрытием вдоль всей стены над залом, над трибунами и был отгорожен от пропасти одними лишь крашеными суриком перилами, — площадка открывалась вся целиком, до последнего метра, и открывалась так, как не открывалась ни с одной, даже самой дорогой трибуны: не сбоку, не наискось, а почти отвесно, сверху вниз, словно зал был расстелен под ними картой, чертежом, размеченным белыми линиями полем, по которому передвигались, перебегали, замирали и снова срывались с места фигурки в форме.

Отсюда всё было маленьким и оттого особенно отчётливым, как будто в хороший бинокль, были видны фигурки игроков внизу, заполненные битком трибуны. Отсюда особенно хорошо был слышен тот самый слитный гул с трибун, отдельные выкрики особо рьяных болельщиков, свисток судьи, удары мяча о площадку и короткие вспискивания покрытия площадки под резиновыми подошвами кроссовок.

Вся площадка лежала в перекрестье света. Прямо над ними, в каких-нибудь полутора-двух метрах над головой, тянулись закопчённые осветительные штанги с подвешенными на них тяжёлыми прожекторами в круглых жестяных кожухах, и от прожекторов несло жаром, как от натопленной печи, и сухим запахом раскалённой пыли и горелой краски, каждый кожух был оплетён собственным толстым проводом в чёрной обмотке, и провода эти уходили куда-то в темноту перекрытия, переплетаясь там с другими, и терялись среди ферм, среди серых, уходящих под скаты крыши металлических конструкций, среди распорок и косынок, на которых лежала и копилась десятилетиями — хотя комплекс был новый — мягкая, никем не тронутая пыль.

Свет от прожекторов бил вниз четырьмя или пятью наклонными столбами, в которых светлячками медленно плавали мельчайшие пылинки, словно маленькие звёздочки. Столбы света, сходясь внизу — заливали площадку ярким светом, так что у игроков внизу вырастали сразу несколько теней — по одной на каждую сторону света.

Сетка отсюда виделась не стеной, как с трибуны, а тонкой ниткой, протянутой поперёк поля, и весь смысл игры, вся её хитрость, что снизу была скрыта, здесь обнажалась, как обнажается замысел шахматной партии для того, кто смотрит на доску сверху, а не сидит за ней: видно было, как расходятся, рассыпаются по своим местам перед подачей фигурки в одинаковой форме, как образуется между ними правильный, продуманный рисунок, как этот рисунок ломается в одно мгновение. Зрелище было завораживающим и девочки сразу притихли, глядя сверху вниз на игру, на площадку, на трибуны — с высоты.

— Как… красиво. — прошептала себе под нос Лиза, прошептала едва слышно и она могла бы покляться что не повышала голоса, но этот вредный Пашка Паштет — все же услышал ее и кивнул головой.

— Отсюда все видно, как на ладони. — сказал он, становясь рядом и опираясь предплечьями на перила. — Воон там и комментаторская будочка, оттуда репортаж ведут, вон видишь?

— Ты к ней рядом не пристраивайся, озабоченный. — тут же оттеснила Пашку в сторону Инна и узкий мостик отозвался под их ногами коротким железным гулом, дрогнул, и кто-то сзади невольно схватился за поручень. — Ишь чего удумал!

— Да я и не пристраиваюсь! — обиделся Пашка, но от перил все же отступил чуть назад и железо снова прогудело под их ногами. — Больно надо мне… я вам место показал? Показал. Будете назад идти — не убейтесь, за поручни держитесь, а то если вы тут убьетесь, то мне потом Тренер голову открутит.

— Нам всем открутит. — поддакивает ему рыжий парень со странным прозвищем Апельсин. — Мало нам в прошлый раз из-за тебя досталось…

— Слышь ты… — понижает голос Пашка и Апельсин тут же сдается, выставляя ладони пере собой.

— Да молчу я, молчу. — поспешно говорит он примирительным тоном. — Чего ты сразу начинаешь, Паштет? Ничего ж не было! И вообще, в натуре, пошли уже отсюда, с той стороны встанем и будем смотреть… чего тут с ними рассусоливать. Они ж тут все непростые, а мы птушники неграмотные. Но я вот чего скажу — кто честной бедности своей стыдится и все прочее, тот самый жалкий из людей, трусливый раб и прочее…

— Ой. — тихо говорит девушка в очках и поворачивает голову к рыжему пареньку. — При всем при том, при всем при том, пускай бедны мы с вами,

Богатство —

Штамп на золотом,

А золотой —

Мы сами! — она робко улыбается. — Вы знаете Бернса?

— Два года усиленной гуманитарки. — хмыкает рыжий. — А ты откуда знаешь, чика? Обычно вы все в джинсе с головы до ног и «Модерн Толкинг» знаете, а не классику.

— Янка! Барыня, отойди ты от него! — говорит Инна. — Видишь же что он — хамло, пусть и образованное. И вообще, кто в тот раз к Лизке приставал? Ты⁈

— Да я тут при чем-то⁈ Я вообще не при делах, я рядом стоял! — восклицает уязвленный в лучших чувствах рыжий. — Она ж сама к Паштету целоваться полезла! С языком!