Товарищ политрук (СИ), стр. 27
— Мертв. — Проговорил я вслух, тяжело вздохнул. Провел рукой по лицу павшего красноармейца. — Спи спокойно, дорогой товарищ. Родина тебя не забудет. Ты выполнил свой долг до конца и погиб с оружием в руках. Ты защищал свою землю. Нашу землю. Нашу Родину. — Перевел взгляд на комиссара. — Ты как? Савелий Иванович.
— Пустяки. — Процедил он. Все же рана его беспокоила.
Ярко полыхнула молния прямо над нашими головами, ослепила. Гром врезал по ушам сразу. Оглушил, и сказанное дальше Потапчиком потонуло в этом грохоте.
Миг, и ударил дождь. Сильный, словно стеной водяной окатил. Пробивал ветви разлапистых сосен над нами. Гимнастерка сразу же промокла. Еще немного и намокнет все! Плащ-палатки у меня не было. А вот бойцы оказались более прозорливы, быстро стали доставать, разворачивать, облачаться.
Ну а я прикинул, что павшему товарищу вестовому оно как-то уже не нужно. Его вещмешок лежал рядом и к нему была примотана свернутая плащ-палатка. Стащил, накинул. Сразу как-то полегче стало. Провел рукой по волосам, по лицу, скидывая капли, стряхнул.
Непогода, чтоб ее. Но лучше так. Немцам она тоже задаст жару. Снабжение может задержаться. Саперам работать сложнее. Это нам плюс времени, а не помеха.
Шишкин тем временем быстро завершал перевязку. Комиссар спрятал руки под накидку. Наш поредевший на одного красноармейца отряд, уставился на спеленутого, мокнущего под дождем, злобно скалящегося фрица.
— Ты же нашего… — Начал было тот, что показался мне при первом знакомстве улыбчивым.
— Отставить.
В этот момент сверху к нам скатился, по вмиг намокшей траве, Василий. А за ним полились настоящие потоки воды. Отплевывался, распрямился. В руках два вещмешка. Один очень сильно пострадавший.
— Товарищи, у них мыло было. — Он удивленно смотрел на нас. — Много. На двоих килограмм семь. Зачем фрицам мыло? — Глаза его удивленно хлопали. Рука инстинктивно провела по лицу, стряхнула капли. — Вот.
— Это не мыло. — Проговорил я спокойно. — Это тол. Далеко нам еще, товарищ батальонный комиссар? Тут допросим или уже расположение близко?
— Близко. Дошли почти. — Ответил он нервно. — Как они их пропустили — то? Как?
Да как. Отступающие с первой линии. Командиры. Этот — то в форме капитана, комбат выходит, что там наверху?
— Василий, что за звания у тех двоих? Документы собрал?
Он потупился.
— Товарищ политрук, я… Это… У того, что на краешке, да. А второй…
— Гранатой разворотило. — Произнес я холодным голосом. Подметил, что Савелий Иванович несколько насторожился. Так-то да, было чему удивляться. Я вел себя не как парень, только что закончивший курсы переподготовки политработников. Мои действия больше походили на матерого диверсанта, бойца прошедшего через очень и очень многое. Что в целом-то и было правдой. Но, как объяснить комиссару кто я? Да и надо ли?
Нет, точно нет.
Василий тем временем засопел. Видно было, что увиденное красноармейцем вызвало отвращение. Но вещмешок притащил,молодец.
— Да, там.
— Понятно. Документы, планшетка?
— Только вещмешок, товарищ политрук. Там…
— Понимаю.
— Что второй? — Вмешался Потапчик.
— Так вот. Я все в вещмешок. И как раз когда запихивал, мыло проклятое это и увидел. Это же надо. Такое прямо, как до войны еще. А вишь чего.
— Диверсанты. Переодетые в наших. Сволочи. Кто слышал, как они на немецком говорили? — Решил я спросить для точности.
Все закивали.
— Идем. — Потапчик все больше хмурился. — Здесь недалеко уже. Фрица там допросим, а то нас тут зальет.
Под ногами действительно начинала собираться вода. Уже по щиколотку, но она пребывала, торопилась туда, откуда мы пришли.
— Давай. — Я поднял фашиста, толкнул перед собой. — Вперед.
Этого хмыря решил вести сам. Красноармейцам опасного черта доверять не стоило. Комиссар вроде бы не протестовал. Он в целом немного сник. Рана давала о себе знать.
Бойцы перераспределили трофейные вещи, оружие так, чтобы тащить было более-менее удобно. Папаша, это хорошо, еще гранатами отряд разжился. Да и пленный диверсант, дело хорошее. Вряд ли он чего толкового скажет. Но если в наше переоделся, то уже не военнопленный, а шпион. Отношение иное.
Вперед. Надо забирать ближе к реке. Уже близко.
Мы выбрались на кромку оврага. Дождь чуть стих. Стучал по плечам, стекал по капюшону, но уже не лил как из ведра. Радовало то, что сапоги пока держались. Мокрые ноги дело плохое.
Промокшие и напряженные после боя, все мы двинулись дальше. Темнота, хоть глаз коли, дождь, видно и слышно плохо. Ориентироваться тоже сложно. Брели, чавкали по грязи, скользили по траве. Старались двигаться след в след.
Метров двести вперед и вот до ушей моих донесся разговор. На нашем, великом и могучем. Добрались кажись.
— Стоять! — Заорал кто-то из темноты. Остервенело и яростно.
— Стой, стреляю! — Вторил второй голос.
Хлопнул выстрел, еще и еще.
Глава 14
Быстрым движением я плюхнулся в грязь. Отряд последовал моему примеру и все мы залегли, прикрылись кустарником и изгибами местности. Такая себе защита, но лучше чем ничего.
Да твою дивизию! Не хватало еще от своих пулю словить.
— Свои! — Заорал Потапчик. — Отставить стрельбу!
— Хрэна тама, а нэ своы! Своы булы и Пэтьку с Ефимом! — Раздался ответ. — Убылы!
Рядом, метров двадцать, максимум тридцать. Кричат вроде бы из низинки, нас не видят. Окоп там или какая иная огневая позиция. В такую темень и не разберешь.
Радует, что это точно наши. Такой говор подделать, это еще постараться надо.
— Боец! Мы их поймали! — Закричал я. — Один у нас!
— Брэшэшь! Сдавайся!
— Вы же выстрелы слышали! Это мы их словили!
В ответ тишина. Секунда, вторая. Дождь глушил звуки. Скорее всего красноармейцы, что боялись нас подпускать, переговаривались шепотом, решали. А мы валялись в грязи и мокли. Я глянул на фрица, он озирался по сторонам, как мог.
— Даже не думай. — Процедил ему холодно. — Забью. Я злой. Злее меня никого нет.
Смертью его пугать было мало. Диверсант должен понимать, идя на задание, что отношение к нему будет совсем не такое, как к пленному. Но вот побоев он, как и любой человек, опасаться должен. Боль, дело такое. Считай любому рот развяжет. И даже намек на нее пугал. Это в подкорке людской зашито.
Он замер. Но я даже не думал расслабляться. За этим глаз да глаз надо. Чуть что и рванет в ночь.
— Рукы ввэрх! И мэдлэнно! — Наконец-то раздалось от позиций, встречавших нас бойцов. — Мэдлэнно к нам.
— Да вы что, одурели там все? — Взревел разъяренной комиссар. — Вам что, не доложили? Третий стрелковый батальон, восемьдесят четвертый стрелковый полк. Мы шестая стрелковая, соседи ваши. Вы же нас ждете!
Вновь повисла тишина.
— Разреши, товарищ батальонный комиссар. — Проговорил я негромко.
С людьми надо было просто поговорить, подойти подняв руки. Одному. Не провоцируя конфликта. Им же страшно. Они там небось над телами павших товарищей сидят. Кому доверять, если в ночи диверсанты переодетые шныряют, как крысы.
— Рукы ввэрх! — Донеслось от позиций красноармейцев уже менее уверенно.
— Ладно. Действуй. — Процедил Потапчик. — А то мы тут долго.
— Только, вы за этой тварью смотрите. Чтобы не дурил. — Проговорил я спокойно. — А то еще даст деру.
Ко мне пополз крепкий паренек, тот боксер. На него можно было рассчитывать. Секунды и передал ему надзор, проговорил настоятельно.
— Он хмырь опасный. Ты с ним с полной серьезность.
— Сделаю, товарищ политрук. Вы не беспокойтесь. — Он ощерился. — Опыт имеется.
Я не стал комментировать какой у него есть опыт. Некогда. Завозился, привстал на одно колено, руки поднял. Вряд ли, конечно, засевшие дальше красноармейцы меня видели хоть как-то в таком мраке. Но, мало ли.
— Товарищи! Я иду! Иду один! — Поднялся окончательно. — Не стреляйте. Мы свои.
Автомат закинут за спину. Карабин на плече. Вооружен я, конечно, считай до зубов. Еще патронташа через грудь не хватает. Но, что имеем, то имеем. Не оставлять же здесь, во мраке.