Товарищ политрук (СИ), стр. 19

А лейтенант тем временем продолжал с нарастающей злостью.

— Эти сволочи… Они же… Нам же газеты раздавали два дня назад. Читал, товарищ политрук? Да как не читал, всем давали. — Слова наполнялись сталью в голосе, чего я совсем не ожидал от ротного. — Из Воронежа привезли. Батальонный наш… Товарищ батальонный комиссар собрал командиров, зачитал. Раздал, чтоб мы… — Он осекся. Слышалось, что ком в горле застрял у парня от воспоминаний.

Начал припоминать.

Да, точно. Память подсказала, и я не обрадовался тому, что вспомнил. Только зубами скрипнул.

Еще до начала наступления, в середине июня, точной даты к сожалению не знал, фрицы совершили налет на Воронеж. А там в самом центре, в саду Пионеров проходили гуляния в честь окончания учебного года. День, вроде бы затишье, решили устроить праздник.

Бомбы были сброшены. Погибли дети. Много. Десятки, сотни.

В груди что-то сжалось от холодной злобы.

— Обыкновенный фашизм. — Проговорил я, не узнав своего голоса. Он был полон стали и клокочущей ярости. Помолчал, повторил. — Обыкновенный фашизм.

— Дать бы по ним…

— Федор. Завтра пойдут танки и пехота. По ним дашь. Так дашь, чтобы знали за что мы здесь все стоим. — Я понимал этого ротного.

Злость переполняла и меня самого, но в бессильной ярости только один толк, направить ее в нужное русло. Желание не пустить эти машины бомбить наш город — отличное чувство. Там же мирные жители, там дети, женщины. А фрицам плевать. У них приказ. Это же не просто война, это война на уничтожение.

Но сделать мы с самолетами ничего не можем. Но завтра. Завтра рота должна встать насмерть. Выиграть день, несколько часов. Биться так, чтобы враг кровью умылся.

Вспомнил я того паренька в окопе, что хотел взятого мной пленного пристрелить. Понял его. Вот откуда такая злоба. Комиссар довел сведения до бойцов. Газеты раздал. А как иначе? Такое нельзя забывать. Нельзя замалчивать. И люди драться будут злее, ожесточеннее. Будут понимать, за что сражаются и с кем. Ради чего они здесь стоят и отдают свои жизни. И память будет. Память, что сильнее всего на свете. Ведь пока люди помнят, они приложат силы, чтобы не допустить повторения.

Зубы мои сдавило. В глазах поплыло. Время, из которого я попал сюда. Как же так вышло, что мы стали забывать?

Встряхнулся, пришел в себя. Я здесь, а не там. И тут у меня много работы.

— В штаб передал? — Спросил у ротного.

— Да. — Проговорил он холодно. — Передал. Толку только. Эх… Где же наши сталинские соколы? Где же, товарищ политрук?

Я повернулся к нему, понимал его чувства, эмоции. Но должен был сказать не то, что думал сам.

— Отставить. — Пресек эти упаднические мысли на корню. — Враг силен. Бьет он нас, а мы только злее становимся, товарищ Пожидаев. Мы здесь стоим на своей земле. Здесь все наша Родина. За нами Воронеж, лейтенант. — Прищурился, зло смотря ему в глаза. — Бить будем тем, что есть. Понял?

Он дрогнул, опустил глаза, кивнул.

— Враг будет разбит, Пожидаев. Победа будет за нами.

Я-то знал, что так и будет. Только цена страшная отдана за победу будет. Тяжелой поступью, оттолкнувшись от Волги, пойдем мы на Запад. Да так пойдем, что земля содрогнется. Вспомнились мне слова сержанта Поприщенко из великого фильма «Они сражались за Родину».

А ротный уставился на меня.

— Готовь оборону, Федор. Завтра надо устоять. — Я положил ему руку на плечо. — А я в штаб. Фрица допросить надо.

Он козырнул мне. Я инстинктивно ответил таким же жестом, развернулся и двинулся к лазарету, что был в овражке. Спустился. Людей здесь прибавилось. Один боец стонал сквозь зубы, плакал, то и дело срывался на хрип.

— Потерпи, потерпи миленький. Сейчас тебя в тыл отправим. — Санинструктор, та темненькая, которую я от артобстрела спас, работала. Бинтовала предплечье бледного, тяжело дышащего солдата. Зины видно не было. Хотя того бойца, что она вела от самых южных позиций вместе со мной, приметил. Сидел, все так же покачивался, но уже не выл.

И второго, что мертвых за раненых считал, тоже. Выглядел он вполне неплохо, удивленно смотрел по сторонам осоловелым взглядом, ждал своей очереди.

Работы здесь много, девушка одна явно не справлялась. Но, насколько я понимал, она только предварительно перевязывала, как и положено. Сортировала кого здесь можно оставить или вообще отпустить после медицинской помощи, а кого дальше, в зеленую зону, в батальонный лазарет. Санитары помогали с переносом. А там уже и в тыл, в госпиталь — начальство решало.

За ночь могли успеть отправить.

Потратив пару секунд и стараясь не привлекать лишнего внимания, не отвлекать от дел, я двинулся дальше по овражку. Командир роты пояснил все весьма толково, на карте показал. Сбиться сложно. По дороге встретил возвращающихся санитаров. Они козырнули мне, я ответил:

— Вольно, работайте. — Торопился сам дальше.

Шел и понимал что там наверху, на равнине, те самые брошенные побитые машины стоят. Возы. В основном слева по дороге и на обочинах. Что-то даже дымило, но я старался не обращать на это внимание. Да и в целом выбираться сейчас на открытую местность проверять работоспособность, шанс подставиться под огонь.

И вот добрался до штаба батальона. Минут пять по естественному овражку попетлял и нашел.

Укрепленный бревнами склон, замаскированная, прикрытая ветвями деревьев и маскировочной сетью позиция. Землянка, дальше накрытое брезентом пространство где лежат раненные. Здесь уже чувствовался эдакий тыл. Несколько спрятанных телег, лошадей я тоже увидел. Кухня опять же.

И люди. Дальше по оврагу трое бойцов караулили группу гражданского населения. Вместе с ними сидели несколько человек в форме, смотрели по сторонам. Охрана была настроена как-то вяло. Такое ощущение, что приставлена для порядка. Переговаривались с местными, но руки с винтовок не отпускали.

Интересно. Задержали беженцев и беглецов. Там же я приметил Бережного. Того паренька, которого встретил еще на том берегу и отправил к капитану с донесением.

Надо бы разобраться.

Но тут меня отвлекли голоса.

У входа в замаскированную землянку стояли и спорили двое. Это было единственное сооружение и ошибиться в том, что оно и есть штаб, я никак не мог. Первый в белом халате. Это был точно старший военфельдшер. Как его там? Петр Федорович, если мне не изменяла память. Зина его так назвала. Пожилой, интеллигентного вида, сухой высокий сгорбленный мужчина белом халате и сползших на нос очках. Второй, петлицы выдавали в нем батальонного комиссара. Невысокий, можно сказать вообще маленький, щуплый, приземистый. Лет тридцать с небольшим на вид. Взгляд пронизывающий, любопытный, все подмечающий. Смотрит исподлобья, словно не доверяет, но заинтересован. Интересно, почему он здесь, а не в полку? Должности пока нет?

— Вы же не понимаете… Мне нужно… Раненые…–Донеслось до моего слуха.

Интонации четко говорили, что идет спор. Точнее фельдшер пытается что-то доказать или чего-то добиться.

Я двинулся вперед, к ним. Привлек внимание своим видом. Комиссар встрепенулся, повернулся, оценил быстрым взглядом. Может он до войны ревизором работал? Или бухгалтером каким? Уж больно придирчивый взгляд этакого счетовода, у которого все по порядку должно быть. Лицо его резко стало выражать скептицизм относительно меня. Видимо со мной все было далеко не в порядке.

Ну а медик вздохнул, сделал недовольную мину и смотрел на меня как на нежеланного, отрывающего от дел гостя.

— Здравствуйте товарищ батальонный комиссар, товарищ старший военфельдшер. Политрук Вадим Иванович Морозов прибыл для проведения допроса захваченного немца. — Я вытянулся, отдал воинское приветствие.

— Вольно… — Батальонный комиссар смотрел на меня, щурился.

А действительно. Выглядел — то я как настоящий черт. За последний час, или сколько там с момента моего попадания прошло, я умудрился облазить оба берега реки на пузе, переправиться через водную преграду, подорвать мост, потом еще и в дымящийся дом влететь, а потом… В общем от всего этого моя форма одежды, мягко говоря, не выглядела чистой и свежей.