Товарищ военврач. Дилогия (СИ), стр. 67

И тут паровоз загудел – хрипло, тревожно. Я резко обернулся вперёд. Там, метрах в семистах, был какой‑то полустаночек заброшенного вида, но поперёк путей высилась кривая баррикада: доски, шпалы, перевёрнутые телеги, какие‑то сельскохозяйственные орудия – всё это было свалено в кучу на рельсах явно неслучайно. Может, наши, отступая, перекрыли дорогу, может, местные партизаны, а может, и немцы устроили засаду. Но разбираться было некогда.

– Стоп машина! – крикнул Зинченко, вскочив.

– В бою командуй, товарищ майор! – огрызнулся перемазанный сажей старший Синявский. – А тут моя стихия! В горку путя, видишь? Не можно стопорить – не одолеем подъёма потом! А ну, хлопцы‑девки, держись хто за шо!

Красноармейцы крабами распластались по крыше и на платформах, прижимаясь телами к вытертым доскам и горячему железу.

Паровоз влетел в баррикаду на полном ходу. Удар, треск, мат столбом! Доски и шпалы разлетелись в разные стороны, телега отлетела в редкие кусты под насыпь. Ход почти не замедлился.

– Петро, багор! – Синявский, высунувшись из кабины, махал сыну. Тот, перехватываясь за чёрт знает что вдоль бортов, добрался и свесился, держась согнутыми коленями. Какой‑то длинной кочергой сбивая зацепившиеся за торчавшие зубья бороны обломки каких‑то деревянных ферм. На полном ходу, который мне уже не казался медленным.

Владимир, протянув сыну руку, помог тому влезть обратно в кабину. На щеке у Петро кровила свежая рана, из которой торчала заноза длиной с указательный палец. Я перемахнул с крыши вагона к ним, кажется, даже не подумав о том, за что держаться и на что спрыгивать. Внизу лязгала вагонная сцепка или как оно там называется.

– Ваня, лови! – обернувшись на голос Оксаны, одной рукой поймал её с санитарной сумкой через плечо. – Садись, герой – щека с дырой, да рот не разевай, а то сажа налетит!

Она начала говорить с ним спокойно, хоть и с юмором, именно так, как и надо общаться с ошалелыми людьми, у которых ходуном ходят руки‑ноги, а по лицу струится кровь.

– Сейчас доктор тебя починит, лучше прежнего станешь! Был‑то так себе, откровенно говоря, а станешь – ух, смерть девкам! Я‑то в этом толк знаю, даже и не сомневайся!

Её слова лились мерно, отвлекая, отгоняя боль. Сомневаться Петро, судя по его огромным глазам, не планировал. За одно плечо его держал Ничипор, с такими же голубыми озёрами на чёрной морде трубочиста.

Синявский‑старший, оглядываясь назад время от времени, утирал с лица пот зажатой в кулаке фуражкой. Страх за сына в его глазах сменяла гордость.

– Вона! Таперича скумекали, на кой нам нужен был той плуг⁈ – крикнул он кому‑то на крыше вагона. Наумычу, наверное. – «Чего пахать собрался, чего пахать собрался!». Владимир Саныч дури не посоветуе!

– Молодцом, Володька, молодцом! – донеслось оттуда.

А потом мы услышали канонаду.

Глухие, тяжёлые удары – не близко, но слышно очень хорошо. Где‑то впереди, правее, за дальним лесом, шёл бой. Артиллерия работала не часто, с немецкой методичностью. Почему‑то было сразу ясно, что это – не наши. Стрелкотня, доносившаяся с той же стороны, была гораздо ближе.

– Стоп машина! – крикнул Зинченко налету, приземляясь рядом, и состав, заскрежетав тормозами, начал сбавлять ход. – Тимофеев, Краско – вперёд, разведать. Остальным – занять оборону.

Паровоз не успел остановиться, а Гаврила с Мироном уже неслись скачками в сторону ближних деревьев через поле.

Их не было около часа, наверное. За это время мы с Оксаной успели «подштопать», как она сама сказала, бледного, но уже почти успокоившегося Петро, перевязать руку Ничипору, который в запале распорол где‑то правую кисть почти до кости, и сам этого не заметил. Бойцы сидели у бойниц, сжимая оружие, вглядываясь во все стороны, и те, что были по левому борту, всё чаще оглядывались назад, туда, куда ускакали оба старшины. Алёна сидела на коленях у Зины, которая прижимала её большими красными потрескавшимися пальцами, держа у груди куклу, и смотрела на меня своими серыми, чистыми, но слишком уж взрослыми глазами. Я ободряюще кивнул и подмигнул ей. Она несмело улыбнулась, и от того, с каким трудом ей далась та улыбка, стало разбирать зло. Которое отгоняло опасливые и лишние мысли о том, что если там, впереди, большие силы немцев – наш самодельный колхозный бронепоезд долго не протянет.

Гаврила и Мирон появились будто из ниоткуда. Тимофеев, как всегда, был немногословен:

– Бой под восточным склоном. Немчуры сотни полторы, справа от путей зажали наших в низине. Фашисты пушек ждут. Основные их дальше вперёд ушли, а этих, отставших, наши решили пощипать, да, знать, сил не рассчитали малёха. У наших патроны на исходе, раненых много. С десяток их всего там.

По лицам майора и капитана было понятно, как они оценивают ситуацию: с одной стороны – приказ прорываться к своим, с другой – люди, которые умирают прямо сейчас. Наши, советские, вот тут, за лесочком. Один к пятнадцати. Козырев молчал, глядя на Зинченко.

– Надо помочь, – сказал вдруг я, руша хрупкое, тревожное молчание. – Борис Наумович, там раненые. Пушки подойдут – и всем хана. Нас с пулемётами и на такой скорости немцы не ждут, шансы хорошие.

– Основная задача – выйти на соединение с нашими к Харькову, – отрезал Зинченко. – Если мы останемся без паровоза…

– Что, встанем тут за горочкой и послушаем, как наших там из пушек раскатают? – тихо спросила Оксана, и её голос дрогнул.

Майор обвёл взглядом бойцов. Все взоры сошлись на нём, и я словно сам чувствовал их тяжесть: Смирнова, Краско, Гаврила, Козырев, Синявский, высунувшийся из кабины, девчата‑медсёстры из вагона. И я видел в их глазах, таких разных, абсолютно одинаковое. Не страх безотчётныйили вполне понятные сомнения, а твёрдую уверенную решимость: русские, советские своих на войне не бросают.

– Добро, – выдохнул Зинченко. – Полный вперёд. Мирон, пулемёты к бою, сектора распредели сам. Как выйдем на пригорок – огонь по готовности. Сюрприз, так сюрприз.

Состав, шипя и скользя железом по железу, двинулся вперёд. Я встал у двери рядом с Тимофеевым, который, это чувствовалось, был готов выскочить наружу каждое мгновение. Казалось, что тронь старшину за плечо – и ударит током, так явно было его напряжение. Оксана и Катя уже разложили инструменты у двух лавок‑столов, понимая, что работы в любом случае будет много.

Подъём, поворот – и вот состав взобрался на гребень. Там, справа, в низине, метрах в двухстах, шёл бой. Я видел серые фигуры, перебегавшие между деревьями, видел вспышки выстрелов. Наши лежали в неглубоких окопах, отстреливаясь редко, явно экономя боеприпас, но яростно. Немцы, разворачивавшиеся цепью, заходили им во фланг.

Наш паровоз‑монстр будто нырнул вниз. Мирон ударил из «Максима», почти сразу подключился второй. Короткие, злые очереди начали как в тире выбивать фигурки в цепи с обеих сторон. Два слитных винтовочных выстрела уронили тех, на ком были фуражки с высокими тульями. С платформ подключились автоматы и третий пулемёт. Немцы, не ожидавшие удара с тыла, начали сбиваться в кучу, падая всё гуще: для пулемёта толпа гораздо лучше, чем цепь. Козырев, целясь здоровым глазом, стрелял рядом. И, судя по его «Третий. Четвёртый» – вполне результативно.

Мы слетели с холма, как дракон, как огненный вихрь, как звено тяжёлых вертолётов, выкосив правый фланг, вспахав очередями землю, и резко, с визгом и скрежетом остановились. Из‑за брустверов выглядывали серые от пыли, измученные лица.

– Живо на борт! – заорал Козырев, выпрямляясь во весь рост. – Поезд отправляется! Первым классом домчим, хлопцы! Или в Харьков, или в рай сразу!

– Товарищ Козырев⁈ – курчавый черноглазый лейтенант, с перевязанной головой и окровавленной рукой на косынке у груди, шагнул вперёд, щурясь. – Вы живой⁈

– Иди сам проверь, Мойша! Кто может – бегом! Остальных – тянуть‑тащить! Дмитрий Михалыч два раза не повторяет. Спаслись, братцы, спаслись!