Княгиня-служанка. Берегиня рода (СИ), стр. 19
Около двери заминка вышла, лакей оступился и чуть не упал перед Михаилом. Пришлось остановиться, ждать, пока непутёвый парнишка поднимется, поклонится…
Вдруг неистово загорелась брачная метка, словно её только что калёным железом прижгли. Сам распахнул дверь, а в голове только одна мысль, только бы хоть чем-то дева напомнила Софью, ведь беда-то в том, что он уже совсем не помнит личика жены. Только то, что она высокая, статная и сияющая красотой. От беспамятства на душе совсем тоскливо и тревожно.
Если бы хоть одно заветное слово прошепчет жена через юродивую, может быть, и воспоминания вернуться.
Вошёл и замер в разочаровании, вместо Софьи рядом с огромным Горячевым стоит мелкая, тощая девица, ничего общего с красавицей женой. Обыкновенная нищенка, разве только коса знатная, да глазищи огромные, как у совы, и в них страх, боль и слёзы.
Смотрит Михаил на мелкую незнакомку, а у самого сердце от боли сжимается, а в уме одно: «Потерпи, минует и эта скорбь». Но кого он обманывает, не минует скорбь, она навечно поселилась в его душе. Только что развеялась последняя надежда увидеть хотя бы тень прекрасной Софьи, другой такой больше нет и никогда не будет.
Глава 15
Я стою рядом с Григорием Ермолаевичем да пошатываюсь, но стесняюсь вцепиться в его руку, потому что страшно до оторопи, до судорог, и это не присказка, а самая, что ни на есть правда. Проклятье так скрутило мне челюсти, что я их разжать не могу, не просто онемела, а запечатан рот мой многострадальный, того и гляди зубы крошиться начнут. И между лопаток неистово жжёт.
Меня всё гонит из дворца прочь, никакого шанса остаться, я просто не выдержу рядом с Михаилом, не выдержу боли…
— Сейчас князь войдёт, не бойся он человек справедливый. Что-то ты бледная, дышать-то можешь? — Григорий посмотрел на меня и коснулся ледяного лба рукой, а потом покачал головой, догадываясь, что я уже не в себе.
За дверью раздался грохот, словно кто-то упал. Я тотчас зажмурилась и слышу, как вошёл мой любимый муж.
Его сила обняла меня, окутала, но так и не распознала во мне ничего, боевая магия не смогла пробить броню искусного проклятья. Он не признал душу Софьи. Открываю глаза и вижу, что между нами есть ещё сияющая ниточка, слишком туго натянутая, того и гляди, порвётся. Я уж и без вышивания замечаю эти нити, из каких вчера вышивала платье. А что толку-то, нити есть, а крепкой связи уже нет.
Князь разочарован, оно и понятно, хотел увидеть хоть бы тень жены, а увидел мелкую нищенку, а я на него насмотреться не могу, вот он, родной мой, и совсем чужой…
— Здравия желаю, Михаил Васильевич. Вот девушку нашёл, сама во дворец пришла. Она не юродивая, просто на неё проклятье пало, и только ничего не может рассказать, кроме того, что уже сказано…
Григорий взглянул на меня, но не по велению души или хоть по малейшей симпатии, а из опасения, что я сейчас расшибусь об пол, как стеклянная посудина, выскользнувшая из рук нерадивой служанки. Только одна мысль крутится в голове: «Милый, это я!»…
Но милый не слышит, я для него не более чем челядь дворовая:
— Уж слышал об этом проклятье, сегодня один боярин ужасную весть принёс. Что кто-то не может оставить несчастную Софью в покое. Так что после проедем на погост и могилу проведаем. Поскорее пристрой девицу, раз я обещал, что мы о ней позаботимся, значит, надо позаботиться. Предупреди ключницу, чтобы не обижали. Через час выезжаем. Поторопись!
Князь уже потерял ко мне всякий интерес, ещё раз взглянул с сожалением и собрался было уйти, но Григорий посчитал, что я заслуживаю большего внимания.
— Послушайте, Михаил Васильевич, я человек малоодарённый, только чутьём, но здесь дело не так просто сложилось. Василиса получила отпечаток души княгини, — он всё свою версию гнёт, а мне хочется завопить, что это я и есть, но уже и дышать тяжело, скоро кашель душить начнёт, стою, глазами хлопаю и слушаю, куда нас разговор заведёт. — Она искренне любит Богдана, как своего сына, и к вам у неё чувства, как у Софьи. Не по злобе так получилось. Но когда она говорит, то речь её удивительно красивая, так говорят знатные, я бы проехал в дом, где ей приходилось служить, да разузнал всё, кто она такая, да как до этого разговаривала.
Князь теперь так взглянул, что у меня искры из глаз посыпались. Сама не поняла, что произошло, может, мне надоело терпеть, или нет, он допустил мысль, что я могу быть его женой?
Вот она разгадка…
Если он меня признает, то заклятью конец, прям как в сказках и былинах. Но он не признал, просто подошёл и посмотрел в глаза пристально, а потом вдруг осторожно взял мою руку и задрал рукав, потом вторую проверил. И на руках никаких меток нет.
А снимать платье, чтобы показать свою спину, я не посмею…
— Чую, да, теперь тоже чувствую след Софьи, она и смотрит так же. Но скоро сие наваждение пройдёт, и Василиса снова станет обычной девицей, потому приказываю: позаботься о ней как следует, чтобы ни в чём не нуждалась. Через час выезжаем на погост. А ты, Василиса, если что обращайся к Григорию Васильевичу. Трудись прилежно, и останешься здесь на работах. Скоро морок пройдёт, и заживёшь своей жизнью.
Мне осталось только кивнуть и опустить голову. Как же я надеялась, что мой волшебный узор хоть немного поможет князю признать меня, но увы. Он тоже верит словам Горячева, что я простая батрачка, скоро я и сама поверю в это.
Князь вышел, не обернулся, но очень хотел, я чувствовала его желание, но он не из тех, кто позволяет себе слабости, его жена умерла, а я всего лишь её след, как след на дороге, дождь пройдёт и все следы смоет…
— Пойдём, Василиса, устрою тебя, есть приличные кельи для прислуги, прикажу тебя в отдельной поселить. За все дела отвечает старшая горничная, вот и будет тебе работы выдавать. Если что, то я тебе покажу, где меня искать. У тебя ещё вещи есть?
Вздыхаю и качаю головой, но, как ни странно, больше челюсти и шею не давит, отпустило. Может быть, и смогу работать во дворце. Я мечтала сюда попасть и уже попала, может быть, этому и поспособствовал узор на платье, неисповедимы линии судьбы, через страх и позор, но я сейчас получу долгожданное место.
Горячев провёл меня в покои, где живёт сам, показал свою деверь и подозвал слугу, что в этих палатах прислуживает.
— Митрофан, это моя подопечная, сам князь приказал за девицей приглядывать, чтобы не в чём не нуждалась. Она немая, если будет в чём-то нуждаться, а меня не будет во дворце, то ты должен ей во всём помощь оказывать.
— А как я узнаю, чего барышне надо? — Митрофан проблемой-то проникся, но задал весьма верный вопрос.
Вместо ответа я подняла ладошку и второй рукой, словно пером провела, намекая, что писать умею.
— Так ты грамотная? — ух, как удивление проняло Григория.
Киваю с великим облегчением, хоть как-то смогу свои нужды высказывать.
— Была в батрачках, и грамоте обучена? — в голове гридня появились смутные подозрения и сомнения, наконец-то.
Киваю и улыбаюсь.
— Митрофан, принеси-ка мне несколько листов и карандашик угольный. Посмотрим, как ты пишешь.
Через несколько минут я красивым почерком вывела: «Спасибо вам большое, за заботу!»
Григорий взял лист, прочитал и почесал затылок.
— Так, я сегодня же наведаюсь в тот дом, где ты жила, адрес знаешь, недалеко от того места, где я тебя встретил?
Киваю снова и пишу: «Адреса не помню, но в доме две сестры близнецы Евдокия и Марина, их там все знают, надеюсь, что найдёте, только я туда вернуться не могу, лучше убейте! Я умею только вышивать и красиво».
Григорий ухмыльнулся, забрал моё послание и повёл «знакомиться» с ключницей, какую я и без него знаю. Такая же противная тётка, как Глафира в доме матушки. Очень надеюсь, что она меня не возненавидит, ведь я не просто с улицы, а через гридня «влезла», таких проныр и выскочек, обычно не любят, а я ещё и немая. Вот и узнаю всю изнанку дворцовой жизни, на своей шкуре испытаю все прелести службы.