Наследница и Орк (ЛП), стр. 13

И хотя мать Эллы придет в ярость, узнав о таком тайном отъезде, она также не посмеет написать Альфреду, чтобы расспросить его об этом, только не сейчас. И Альфред тоже вряд ли напишет Элле или её матери, и это даст Натту целый месяц с ней, без всяких вопросов, чтобы делать с ней всё, что ему заблагорассудится…

— Нет, — выдохнула Элла. — Нет, Натт. Я не стану. Я отказываюсь. Я шла к этой свадьбе долгие месяцы. Годы. И у меня остался всего месяц до истечения срока, до того, как я потеряю всё. Ты не можешь разрушить это для меня. Не можешь.

Но ответом была лишь гнетущая, сгущающаяся тишина, а затем ощущение того, как это огромное тело бесшумно шагнуло ближе в темноте.

— Ты ошибаешься, женщина, — произнёс его голос, очень тихо, очень ровно. — Ты думаешь, у тебя есть выбор в этом деле, тогда как его нет. Ты оденешься. Ты напишешь это письмо. И ты пойдёшь со мной.

Это была угроза, обещание, пославшее новые острые разряды страха по позвоночнику Эллы; паника взревела в её груди — и без единой мысли, без всякого смысла она бросилась бежать. Протиснувшись мимо огромной фигуры Натта, метнулась обратно в комнату, рванув прямиком к двери…

Но тут что-то огромное, твёрдое и горячее схватило её сзади, оторвало от двери и снова крепко зажало ей рот. И пока бьющееся тело Эллы пиналось, брыкалось и кричало на него, он лишь притянул её ближе к себе; его рука дёрнула сильнее, выворачивая её голову набок — а затем, снова, появились зубы. На её обнажённой, открытой шее, задержавшись так близко — острые и смертоносные. Готовые укусить, разорвать, уничтожить.

— Ты пойдёшь со мной, — прошипел этот рот ей в шею, мягко, жестоко, свирепо. — И ты пойдёшь рядом со мной живая и здоровая, либо я понесу твоё безжизненное тело после того, как досыта напьюсь из тебя. Что выбираешь, женщина.

Эллу всю трясло, страх вопил в её черепе, и на мгновение возникло извращённое, непреодолимое желание сказать: кусай меня, убей меня, делай что хочешь, ты, жуткий дикий зверь — но затем, мощно и странно пронзив её мысли, пришло осознание того, что Натт… дрожит.

И да, грудь Натта, руки Натта, острые смертоносные зубы Натта на её коже дрожали так же сильно, как и она сама. А его дыхание было громким и судорожным у самого её уха, вырываясь тяжёлыми, надрывными вздохами — и внезапно, каким-то образом, сопротивление словно разом покинуло тело Эллы. Натт не хотел этого делать. Но он сделает, если придётся.

Я скучал по тебе, девочка. Я мечтал о том, какая ты на вкус. Я жаждал назвать тебя своей парой. Я знал, что для нас это невозможно.

Никогда не меня.

И каким-то образом, оказавшись в ловушке в объятиях этого тяжело дышащего орка, Элла нашла в себе силы, или безумие, кивнуть. Снова и снова, царапая свою нежную шею об эти замершие, дрожащие острые зубы, пока эта трясущаяся рука не упала с её рта. Желая, чтобы она заговорила.

— Да, — прошептала она. — Да, Натт. Я пойду.

Глава 8

Ответом Эллы была напряжённая, дрожащая тишина — а затем тяжелое, оседающее облегчение этого огромного тела позади неё, почти достаточно сильное, чтобы стать её собственным.

Мгновение слышалось лишь тяжелое дыхание — его или её, она не была уверена — а затем тихий, почти невыносимо нежный поцелуй в обнажённую шею Эллы, туда, где недавно царапали его зубы.

— Хорошая девочка, — прошептал его голос, дрогнув в тишине. — Храбрая девочка.

Но тут он резко отстранился, его сильное тепло разом покинуло её. И на какое-то необъяснимое, щемящее мгновение Элла моргнула, ощутив эту потерю, почти желая последовать за ним — но затем прикусила губу и сильно помотала головой. Натт похищал её. И только что угрожал — очень убедительно — убить её, если она откажется.

Поэтому она не двигалась, не говорила, и какое-то время Натт тоже молчал — но затем его огромное тело, казалось, дёрнулось, и он зашагал через комнату к столику возле её кровати. Элла моргнула, когда он потянулся к стоящему там наполовину сгоревшему подсвечнику, и со вспышкой его чёрных когтей свеча внезапно зажглась, затрепетав ровным пламенем.

При виде этого в спутанных мыслях Эллы разом вспыхнуло ошеломляющее узнавание. Воспоминания о том, как он делал это в лесу, поджигая почти всё подряд одним щелчком когтей — включая, однажды, по чистой случайности, собственные волосы. И Элла смеялась до колик в боку, пока этот коварный негодяй не схватил её собственную длинную косу и не поднял её осторожно, почти благоговейно, в своих прекрасных чёрных когтях.

Это была угроза, её было достаточно, чтобы смех Эллы замер — но в то же время это вовсе не было настоящей угрозой, потому что она знала: он никогда не причинит ей вреда. И, конечно же, он этого не сделал, а вместо этого поднёс кончик её косы к своему лицу, вдохнул её запах и одарил её медленной, виноватой улыбкой.

Элла с запозданием зажмурилась, стараясь отогнать это воспоминание — но почему-то в нём оказалось достаточно правды, достаточно силы, чтобы заставить её дрожащие ноги двинуться к гардеробной. К шкафу, где она принялась перебирать свои многочисленные красивые, легкомысленные платья, в поисках чего-нибудь тёплого. Для путешествия.

Она почти физически ощущала поражённую неподвижность Натта, наблюдающего за ней с другого конца комнаты — но затем, к её удивлению, он оказался рядом, стоя вплотную к ней в гардеробной. Начав с другой стороны, он медленно и осторожно вёл когтем вдоль рядов шёлка, газа и кружев.

— Это всё, что у тебя есть, девочка? — спросил он тихо, нерешительно, словно предлагая что-то в свете свечи. — Где те платья, что ты носила раньше?

Он имел в виду те времена, когда они бегали по лесу — неужели он тоже об этом думал? — и Элла поймала себя на том, что пожимает плечами; её лицо странно загорелось при мысли о тех старых, практичных нарядах из прочного хлопка и шерсти.

— Их больше нет. Мне больше не нужна такая одежда.

Повисло мгновение тишины, возможно, фатальное сжатие когтистой ладони Натта на тонкой кружевной сорочке.

— Почему же не нужна? — требовательно спросил он. — Что согревает тебя, когда ты выходишь из дома?

Элла снова неловко пожала плечами, поморщившись при виде рядов платьев перед собой.

— Я больше не выхожу, — сказала она. — Не в таком смысле. То есть, всю работу в саду и покупки делают слуги, я путешествую в отапливаемой карете, а солнце и ветер действительно очень вредны для волос и кожи, особенно когда хочешь выйти замуж за лорда, как того желал папа, так что…

Слишком поздно она захлопнула рот — с какой стати, во имя всех богов, она говорит подобные вещи орку, который в данный момент её похищает, — но было уже поздно, потому что брови орка уже сошлись на переносице в явном замешательстве.

— Я скорбел, узнав о твоём отце, девочка, и мне жаль, что тебе пришлось пережить эту боль. Но, — его голос стал жёстче, — разве ты не бродила часто, не скакала верхом и не играла вместе со своим отцом? С чего бы ему желать, чтобы ты лишилась этой радости после его смерти?

Воспоминания вспыхнули в мыслях Эллы, слишком яркие и живые, и всё ещё до боли горько-сладкие. Ты заслуживаешь этого, девочка моя, говорил он с таким теплом и гордостью на обветренном лице. Я знаю, это тяжело, но твоя мать права, вот увидишь. Лучше делать, как она говорит, чтобы ты стала своей. Только представь: моя родная дочь — настоящая, прекрасная леди.

Элла уставилась моргающими глазами на ряд прекрасных тканей и кружев и набрала в грудь воздуха.

— Он желал для меня этого будущего больше всего на свете, — сказала она; её голос лишь слегка дрогнул. — Он хотел, чтобы я заставила его гордиться мной. Чтобы я стала своей.

Но Натт лишь зарычал — глубокий звук неодобрения в его горле.

— Выходит, чтобы стать своей, ты больше не должна говорить? — рявкнул он. — Или ходить? Или бегать? Или лазить по деревьям? Ты больше не должна встречаться со своим собственным лесом? Что это за безумие, женщина?