Последний император. Книга 1 (СИ), стр. 43

Кирилл кивнул и, повернувшись к Морозову, сказал негромко, но так, чтобы слышали все:

— Вот ради этого мы всё и затевали, Савва Тимофеевич. Ради того, чтобы у людей спина не болела. И ради того, чтобы доски наши знали во всей Европе.

Морозов, который редко слышал похвалу из уст императора, чуть заметно покраснел и кашлянул в кулак. Затем, справившись с собой, предложил пройти в административный корпус, где был приготовлен краткий доклад о производственных показателях. Кирилл согласился.

В небольшом, скромно обставленном зале, стены которого были увешаны картами поставок и чертежами новых цехов, Морозов разложил на столе бухгалтерские книги, ведомости и образцы продукции: дощечки фанеры разных сортов, обрезки досок, оконный штульп, паркетную клёпку. Цифры, которые он приводил, говорили сами за себя. За два месяца работы первая очередь фабрики выпустила столько обработанного леса, сколько все старые архангельские лесопилки вместе взятые не давали за полгода. Брак не превышал семи процентов и снижался от недели к неделе. Выручка уже позволила покрыть текущие расходы, а к концу года, по прогнозу, должна была начать приносить прибыль, не очень большую пока, но стабильную. Норвежцы, немцы и голландцы уже прислали заявки на следующие партии, а один из английских судостроительных заводов запросил цены на партию фанеры для корпусов шлюпок.

— Вот, Ваше Величество, — Морозов придвинул к нему последнюю ведомость, — это наш баланс. Как видите, мы идём с опережением графика. К лету будущего года рассчитываем запустить вторую очередь, цеха по производству мебельного щита и паркетной доски. Тогда рентабельность вырастет вдвое.

Кирилл долго и внимательно изучал цифры. Он знал, что Морозов не станет приукрашивать, уж слишком дорожил своей репутацией, да и бояться ему было нечего, дело шло успешно. Но он смотрел на эти цифры не просто как на отчёт. Он мысленно пересчитывал их в километры железных дорог, в станки для будущих заводов, в пушки и винтовки для армии. Каждый заработанный фабрикой рубль означал, что империя становится чуть сильнее, не в отдалённой перспективе, а прямо сейчас, в этом сентябре, под этим северным небом.

— Хорошо, — сказал он наконец, отодвигая ведомость. — Очень хорошо. Но я приехал не только для того, чтобы хвалить вас, Савва Тимофеевич. Я приехал понять, с какими трудностями вы сталкиваетесь и чем государство может помочь вам дальше.

Морозов задумался. Видно было, что он не привык жаловаться, но и льстить не умел. После короткой паузы он заговорил, спокойно, без рисовки, перечисляя проблемы одну за другой.

— Трудностей, Ваше Величество, три. Первая это подвоз сырья. Лес пока берём в основном с ближних делянок, но хороший строевой лес уходит всё дальше, и без хорошей дороги сплавщикам трудно доставлять его к железной дороге. Нужна узкоколейка в лесные массивы, хотя бы на сорок вёрст. Мы готовы строить её на свои средства, но нужна концессия на землю и разрешение на прокладку. Вторая трудность это кадры. Мастеров, которые понимают станки, у нас наперечёт. Шведы работают хорошо, но нам нужны свои. Я прошу ускорить открытие технического училища в Архангельске, о котором мы говорили прошлой осенью. Не через два года, а сейчас. Третья это порт. Норвежцы и голландцы готовы брать больше, но причальная стенка одна, и углубление фарватера сделано только наполовину. Если государство поможет дноуглубительными работами, мы удвоим оборот за год.

Кирилл выслушал его, не перебивая, затем взял чистый лист бумаги и прямо там, на столе, под стук дождя за окном, написал три коротких поручения. Первое это министру земледелия и государственных имуществ Ермолову: рассмотреть вопрос о лесной концессии под частную узкоколейку и дать ответ в двухнедельный срок. Второе это министру народного просвещения: открыть в Архангельске техническое училище при лесной фабрике, начав занятия не позднее будущей осени, и подобрать преподавателей из числа инженеров, работающих на месте. Третье для Витте: изыскать средства на завершение дноуглубительных работ в Архангельском порту, увязав их с планом строительства новых причалов.

— Вот, — сказал он, протягивая лист Морозову. — Это не просто обещания. Это повеления, и они будут исполнены. Если кто-то из чиновников начнёт тянуть, дайте мне знать через Стрепетова. Я разберусь.

Морозов взял бумагу, пробежал её глазами и бережно сложил. По его лицу скользнуло выражение, которое Кирилл уже привык видеть у людей дела, впервые столкнувшихся с его методами: смесь удивления, уважения и того особого, чуть недоверчивого восторга, который возникает, когда обещания начальства вдруг начинают облекаться в конкретные поручения и сроки.

— Разрешите мне сказать прямо, Ваше Величество? — спросил он.

— Разрешаю.

— Если бы мы встретились три года назад и кто-то сказал мне, что российский император будет так разбираться в производстве, я бы не поверил. Но теперь я вижу это своими глазами. И поэтому я спрошу вас: что дальше? Фабрика это хорошо, но одна фабрика не сделает Россию промышленной державой. Вам ведь нужно больше. Гораздо больше.

Кирилл посмотрел на него и ответил коротко, без пафоса, но с той внутренней твёрдостью, которую Морозов уже научился узнавать:

— Вы правы, Савва Тимофеевич. Фабрика это только начало. Дальше будут ещё. Втрое, впятеро больше. И я очень рассчитываю, что вы, как один из лучших промышленников империи, не ограничитесь только лесом. У меня есть планы на станкостроение, на нефтепереработку, на химию. И когда придёт время, я снова позову вас. Но сейчас я хочу одного: чтобы эта фабрика стала образцом. Чтобы каждый, кто захочет строить завод в России, знал: вот так это делается. С государством в доле, с честной прибылью, с нормальными условиями для рабочих. Чтобы пример был перед глазами.

Он поднялся, давая понять, что осмотр окончен и разговор тоже. У дверей его ждал экипаж, пора было возвращаться на станцию, к поезду, к следующему пункту маршрута. Но перед тем, как выйти, он задержался на минуту и, глядя на рабочих, которые уже начинали собираться у фабричных ворот, чтобы проводить государя, сказал Морозову тихо:

— Я приеду через год. И надеюсь увидеть вторую очередь, и училище, и полные склады. И ещё я хочу, чтобы на фабрике был не только швед, но и русский главный инженер, который выучился здесь же. Вы найдите человека, подготовьте. Я ему дам стипендию. Пусть учится у шведа всему, что тот знает, а потом сам его заменит. Иностранцы это костыли. Мы должны ходить на своих ногах.

Морозов кивнул. Он уже не удивлялся тому, что император говорит о таких вещах. Он просто записывал.

Обратно ехали молча. Дождь перестал, и сквозь разрывы облаков проглянуло бледное, северное солнце, залившее окрестности холодным, но ярким светом. Поезд, ожидавший на станции Архангельска, дал гудок, и вскоре стук колёс снова начал отсчитывать вёрсты. Кирилл сидел у окна вагона и смотрел на проплывающие мимо леса, те самые, которые теперь, благодаря этой фабрике, перестанут уходить за границу кругляком и начнут возвращаться в Россию готовой продукцией, золотом и новыми рабочими местами. Он знал, что впереди ещё много дел, за следующие недели ему предстояло посетить строящийся завод в Перми, проверить, как идёт размежевание земель в поволжских губерниях, и поговорить с местными властями о том, что они сделали для выполнения его указов. Но сейчас, в этот вечер, он позволил себе короткую передышку.

Фабрика работала. Это означало, что его идеи, не только мечты, не только бумаги, не только указы. Они становились реальностью. И значит, всё остальное тоже получится. Так же, как получилась фабрика, получится и академия на Урале, и верфи на Мурмане, и танки, и станки, и новые фермерские дворы, и всё то огромное, необъятное, что он задумал в прошлом октябре, стоя у окна ливадийского дворца и глядя на чёрное, беззвёздное море. За окнами вагона темнело. Поезд шёл на Пермь.

Глава 21

Уральский сплав

От Архангельска до Перми поезд шёл долго, с пересадками и остановками на узловых станциях, где Кирилл, пользуясь случаем, выходил на перрон, говорил с начальниками депо, с путейскими обходчиками, с грузчиками, и каждый такой разговор добавлял к его мысленной карте империи новую чёрточку. Он видел, что движение на северной ветке оживилось: составы с лесом шли к Архангельску почти непрерывно, а встречные везли оборудование и рабочих. Это было его любимое зрелище, не застывшая в парадном молчании страна, а страна, которая движется, перевозит, строит, дышит.