Путешественник (ЛП), стр. 255

Это была его собственная, чисто инстинктивная реакция, однако, будучи уже всецело погруженным в чужую личину, юноша ни на йоту не сомневался: истинный адмирал отреагировал бы в точности так же.

Их чувства и та горечь, что билась сейчас в груди, совпадали безупречно!

Остаток дня сыщик безвылазно просидел в кабинете. Он не принял ни единого визитера и не притронулся ни к одной казенной бумаге, лишь изредка, в гробовом молчании, выслушивая короткие сводки Люэрана об обстановке на острове Олави.

Вплоть до самого прибытия нового генерал-губернатора не стряслось ровным счетом ничего.

Ближе к сумеркам он, сославшись на занятость, отменил запланированный званый ужин и вернулся на свою утопающую в садах виллу. Шагнув навстречу выпорхнувшей к нему Синтии, он сухо, сдержанно обнял фаворитку.

После чего с ледяным спокойствием изрек:

— Остон смещен с поста губернатора.

Вся скорбь, все невысказанные сожаления и разрывающая сердце горечь слились воедино, сжавшись до предела в этой короткой, лишенной малейших интонаций фразе.

— Да, до меня уже долетели эти слухи. Но ведь всё обойдется, верно? — с нескрываемой, трепещущей тревогой спросила Синтия.

Клейн лишь устало прикрыл глаза. Не став вдаваться в подробности и бередить рану, он ограничился коротким, глухим «угу».

Для столь сурового, закоснелого в своем консерватизме и скрытного вельможи та брошенная минутой ранее фраза уже являлась поистине беспрецедентным, кричащим излиянием чувств.

Глава 627

Глубокая ночь

Синтия смутно, но безошибочно ощущала ту сокрытую, глубокую боль и щемящую безысходность, что терзали адмирала Эмириуса. Девушка не стала докучать расспросами, а лишь крепко прижалась к нему, даря тепло и безмолвную поддержку, чтобы помочь унять душевную бурю.

Скупо поужинав и понежившись в горячей ванне, Клейн по привычке удалился в самую тихую гостевую спальню. Откинувшись на подушки, юноша уставился в потолок, погрузившись в глубокую задумчивость.

Он прекрасно осознавал, что слишком уж глубоко вжился в роль Эмириуса Ривельта. Та самая безысходность перед безжалостным роком и привычка хоронить страдания на дне души до боли напоминали его собственный жизненный путь, рождая в сердце пугающе мощный отклик.

«Не овладей я загодя искусством слияния и отстранения, то непременно бы потерял самого себя… Хех, прямо как те актеры из моей прошлой жизни, что настолько срастались с образом, что напрочь теряли связь с реальностью, съезжая с катушек… А уж для Потустороннего любые сдвиги по фазе неминуемо раздуются до масштабов катастрофы…» — Клейн, несмотря на свинцовую тяжесть на душе, кристально ясно помнил, кто он таков на самом деле.

«Кто бы мог помыслить, что даже стоящий у штурвала целого флота адмирал, святой полубожественного ранга, не застрахован от такой удушающей безысходности и горьких мук… Сила, конечно, открывает многие двери, но она отнюдь не всесильна… У каждого человека тысяча лиц, и это — самая подлинная, не прикрытая масками ипостась полубога…» — размышлял Клейн, наблюдая за тем, как пробивающийся в окно багровый лунный свет мало-помалу густеет, окрашивая в кровавые тона каждую деталь убранства.

В этот самый миг, опираясь на душевный резонанс с судьбой Эмириуса, препарируя их различия и пропуская всё через призму недавнего актерского опыта, Клейн не только вылепил в своем разуме невероятно объемный, живой образ адмирала, но и заставил собственное, слегка размытое «я» обрести кристальную четкость:

Человек, свято чтящий привязанности и чувства;

Выходец с Земли, чья суть всё же подверглась легкой, неизгладимой огранке под гнетом обрывочных воспоминаний Клейна Моретти;

Тот, кто прослужил в рядах Ночных Ястребов всего ничего, но чьи поступки и выбор до сих пор диктуются тем самым коротким, выжженным в памяти опытом;

Тот, кто отчаянно цепляется за собственную шкуру и до дрожи страшится смертельной угрозы, но в критический миг способен перешагнуть через страх и одержать верх над собой;

Тот, кто всей душой жаждет предаться блаженной лени, вкушать изысканные яства, странствовать по свету и наслаждаться каждым вздохом, но вынужден сбивать ноги в кровь ради куда более великих и неотложных целей;

Тот, кто питает слабость к очаровательным леди, но намертво держится за свои железобетонные принципы и не дает волю низменным порывам;

Тот, кто до одури любит звонкую монету, но без малейших колебаний спустит целое состояние ради благополучия брата и сестры;

Тот, кто привык хоронить боль на самом дне души, выставляя напоказ лишь безмятежную улыбку;

Тот, чье нутро вечно исторгает едкие шпильки, в то время как фасад остается безупречно вежливым и учтивым;

Тот, кто играючи ломает собственные психологические барьеры, но ни за что на свете не перешагнет через моральное дно;

Тот, кто до сих пор изнывает от жгучего стыда за фальшивую актерскую игру;

…

«А еще — защитник и страж. Жалкий бедолага, ежесекундно балансирующий на грани смерти и безумия!» — уголки губ Клейна едва заметно поползли вверх, и он беззвучно завершил этот мысленный портрет.

Пока эти штрихи один за другим вспыхивали в его сознании, юноша физически ощутил, как наконец-то нащупал свою подлинную, неподдельную суть.

Обретя абсолютное душевное умиротворение, Клейн сам не заметил, как провалился в глубокий, безмятежный сон.

…………

Тем временем в хозяйской спальне Синтия тоже уже мирно дремала.

Облаченная в шелковый пеньюар, девушка крепко обнимала свернутое в несколько слоев одеяло, нежно, словно в забытье, поглаживая ткань.

Ее пальцы на чистых инстинктах впивались в собственную кожу, оставляя за собой вереницу саднящих, пунцовых царапин.

В зыбкой пелене грез перед ее внутренним взором вновь раскинулось то самое иллюзорное, непередаваемо прекрасное звездное небо, в сердце которого ослепительно полыхала одинокая звезда.

Взгляд Синтии стремительно, неумолимо приближался, пока очертания этого мерцающего светила не начали проступать сквозь мрак.

…………

Хух… Клейн резко, судорожно вынырнул из сна.

«Какого дьявола мне приснилась такая дичь?» — сурово сдвинув брови, юноша с искренним недоумением помотал головой, отгоняя наваждение.

Лишь мгновение назад в его сновидения бесцеремонно ворвалась Синтия, с которой он умудрился предаться пылким, выходящим за рамки приличий утехам. Но на этом кошмар не закончился: калейдоскопом замелькали образы «Демонессы Наслаждения» мадам Шэрон, утонченной, словно фарфоровая кукла, мисс Шарон, пока еще смутно угадывающейся мисс «Справедливости», а под занавес — Трисси Чик и Трейси!

Любой заурядный смертный или даже Потусторонний списал бы этот бред на накопившееся напряжение и подавленные плотские порывы. Вот только Клейн был «Провидцем», а для этой стези сновидения всегда таили в себе кричащий, сакральный подтекст!

«Это вовсе не прорицательское откровение, а прямое, наглое вторжение извне… Нас атаковали!» — сыщика словно ледяной водой окатило. Он молниеносно, безошибочно вычислил корень проблемы.

Не теряя ни доли секунды, он с кошачьей грацией соскользнул с кровати и сноровисто влез в парадный адмиральский мундир.

Облачившись, он вновь почувствовал успокаивающую тяжесть амулета «Девятый закон» и жуткой перчатки «Ползучий голод» в карманах. С таким арсеналом шансы на выживание взлетали до небес.

Совершенно не представляя, какая чертовщина творится снаружи, Клейн благоразумно не стал пытаться воспарить над серой мглой. Напротив, он намертво вжился в шкуру Эмириуса Ривельта.

Нацепив на лицо маску свинцовой, ледяной суровости, Клейн бесшумно подкрался к двери и осторожно нащупал дверную ручку.

В этот самый миг он словно наконец-то вынырнул из вакуума, вернув себе связь с реальностью. Из-за створки до слуха донесся целый водоворот хаотичных, сливающихся в какофонию звуков.

Сквозь гвалт отчетливо пробивались мерзкое, влажное чавканье, полные первобытной ярости звериные рыки и пронзительные, истеричные вопли, требующие чего-то немедленно.