Путешественник (ЛП), стр. 221
Пока эти мысли молнией проносились в его голове, сыщика внезапно осенила дерзкая, безупречная идея.
Клейн торопливо вырвался из оков сновидения и, распахнув глаза, обратился к пухлому Аптекарю Дарквеллу:
— Я нащупал способ заглушить ее влияние.
— И как же⁈ — с искренним, щенячьим восторгом выпалил знахарь.
Клейн не удостоил его ответом. Подхватив «Кость Вероятностей», которая как раз смотрела вверх гранью с четверкой, он уверенным шагом скрылся в уборной.
«Какого дьявола он удумал? Помнится, в некоторых замшелых деревнях всякую чертовщину принято было отваживать, щедро окатывая ее фекалиями… Бр-р, мерзость…» — Дарквелл судорожно сглотнул, решив больше не развивать эту тошнотворную мысль.
Оказавшись в умывальной комнате и наглухо щелкнув задвижкой, Клейн сноровисто развернул парадоксальный ритуал призыва самого себя. Воспарив в таинственные чертоги над серой мглой, юноша выудил оттуда тот самый изъеденный коррозией железный портсигар.
Вернувшись в материальный мир, он в одной руке стиснул «Кость Вероятностей», а другой откинул крышку портсигара. Внутри мирно покоилось «Полностью черное око» — жуткое наследие покойного Марионеточника.
В скудном, тусклом свете лицо Клейна утопало в густых тенях. Спрятав в глазах бездонный, непроницаемый мрак, он медленно, дюйм за дюймом, поднес «Кость Вероятностей» вплотную к этому гротескному, пугающему глазу — Потусторонней характеристике, до краев напитанной ментальной скверной самого «Истинного Творца».
Губы юноши медленно растянулись в широкой, до жути доброжелательной и ласковой улыбке, и он вкрадчиво, бархатным полушепотом обратился к зажатому в пальцах кубику:
— Ну давай, дружок. Приглашаю тебя насладиться божественной симфонией.
Глава 607
Обнаружение аномалии
Окно в уборной располагалось слишком высоко, и скудные лучи солнца едва пробивались внутрь, лишь слегка рассеивая мрак, отчего всё вокруг казалось погруженным в гнетущую, сонную полутьму.
Едва правая рука Клейна, сжимающая «Кость Вероятностей», приблизилась к «Полностью черному оку», как кубик внезапно дернулся. Юноша небрежно отшвырнул артефакт на противоположный край умывальника.
Молочно-белая игральная кость, совершив несколько кувырков, послушно замерла, явив миру кроваво-красную четверку.
Едва заметно усмехнувшись, сыщик сделал шаг в сторону и вновь подобрал артефакт. Склонив голову, он с подчеркнутой, ледяной учтивостью поинтересовался:
— Сдается мне, ты не желаешь повиноваться?
— В таком случае, дай мне ответ. Шестерка будет означать согласие на сотрудничество, любая другая грань — отказ.
Бросив эти слова, он легким щелчком подбросил кубик ввысь и плавно поймал его раскрытой ладонью.
Молочно-белая кость камнем рухнула вниз, молниеносно перевернулась и намертво застыла — ослепительно-алая шестерка горделиво смотрела вверх!
— Превосходно, — с тихим смешком похвалил Клейн.
Отправив «Полностью черное око» обратно в чертоги над серой мглой, юноша развернулся, толкнул дверь уборной и неспешным шагом вернулся в гостиную.
Под перекрестным прицелом взглядов пухлого Аптекаря Дарквелла и совы по кличке мистер Гарри — в которых дико смешались предвкушение, тревога, любопытство и жгучее сомнение — он внезапно замер и небрежным жестом метнул «Кость Вероятностей» прямо на стол.
— Нет!
— Нет!
Дарквелл и пучеглазая птица истошно завопили в один голос, до смерти боясь, что выпадет единица или двойка. Сова и вовсе на одних инстинктах взмыла под потолок, от греха подальше спасаясь от толстяка, в которого в любую секунду могла ударить шальная молния.
Под звонкий перестук молочно-белая кость резво заскакала по поверхности кофейного столика и уже начала замедляться, грозя застыть на двойке.
В тот самый миг, когда лицо Дарквелла разом обескровило от ужаса, кубик вдруг лениво, словно нехотя, перевалился на другой бок и окончательно замер — вверх смотрела четверка.
— Ближайшие двенадцать часов он не доставит хлопот, — абсолютно невозмутимо обронил Клейн, опускаясь в кресло и принимаясь за давно остывший обед.
«Его метод и впрямь сработал?» — Аптекарь низко пригнулся, неотрывно, словно пригвожденный, сверля диковинную игральную кость взглядом.
Спустя несколько десятков томительных секунд он не выдержал, протянул дрожащую руку и самолично перевернул кубик на шестерку.
Но стоило лишь убрать пальцы, как артефакт по собственной воле, без малейшего дуновения ветра, вновь кувыркнулся обратно на четверку.
«Воистину непостижимо… Какую же чертовщину пустил в ход этот Герман Воробей? Неужто и впрямь нагадил и вывалял кубик в дерьме? Бр-р…» — Дарквелл судорожно сглотнул, решив благоразумно смириться с результатом и больше не копаться в причинах, иначе его бы стопроцентно вывернуло наизнанку прямо на ковер.
Бросив взгляд на невозмутимо намазывающего масло на хлеб Германа Воробья, толстяк внезапно осознал: тысяча фунтов вкупе с одним обещанием за телохранителя такого заоблачного уровня — это сущие копейки, самая настоящая сделка века!
Да этот парень играючи мог бы встать в один ряд с любым пиратским адмиралом! Окажись на месте скромного лекаря какой-нибудь толстосум — не раздумывая отвалил бы половину состояния за подобную защиту… «Какое счастье, что из собственного кармана я выложил лишь три сотни, а всё остальное ляжет на плечи наставника и ложи…» — осознав, что целых полсуток можно не трястись от страха перед дьявольскими кувырками кубика, Дарквелл почувствовал, как с души свалилась свинцовая тяжесть. Не удержавшись, он поднялся на ноги и с наслаждением потянулся.
Подойдя к окну, Аптекарь с силой распахнул плотно сомкнутые створки. Небеса снаружи очистились от туч, поражая своей бездонной высью, а океан расстилался до самого горизонта.
Бескрайняя лазурная гладь мягко, убаюкивающе покачивалась, ловя яркие солнечные лучи. Казалось, кто-то щедрой рукой рассыпал по воде мириады ослепительных золотых осколков. Это зрелище вмиг вдохнуло в Дарквелла новые силы, а на сердце стало удивительно светло и радостно.
В отличие от Баклунда, где тепло неохотно возвращалось лишь к исходу февраля, акватория архипелага Ротсид уже благополучно сбросила оковы зимней стужи. Жизнь здесь вовсю била ключом.
«Лицом к океану, где расцветает весна…» — покончив с завтраком, Клейн бесшумно подошел к Дарквеллу со спины. В этот миг юноша чувствовал себя так, словно зверь, только-только восставший от долгой зимней спячки.
Разумеется, вслух он эту поэтическую строчку, внезапно мелькнувшую в голове, не произнес. Во-первых, подобная лирика в корне ломала бы суровый образ Германа Воробья. А во-вторых, пухлый Аптекарь почти наверняка разразился бы восторженными дифирамбами непревзойденному поэтическому гению великого императора Рассела.
Ближе к вечеру, хотя кубик так и не шелохнулся, погода начала стремительно портиться. Завыл свирепый штормовой ветер, небеса наглухо затянуло свинцовыми, многослойными тучами, и в воздухе явственно запахло неминуемой бурей.
В этом и крылась самая обыденная, повседневная угроза океана. Даже курсируя по давно проложенным, проверенным поколениями моряков безопасным фарватерам, суда то и дело натыкались на подобные сюрпризы стихии — благо, здесь они бушевали не с такой пугающей, первобытной яростью.
Клейн бросил взгляд на вздымающиеся темные валы и нависшее, хмурое небо. Казалось, пассажирский лайнер продирается сквозь узкое ущелье, стиснутый с обеих сторон исполинскими, готовыми вот-вот обрушиться темно-синими утесами волн.
Это чудовищное, давящее чувство заставило даже его, Потустороннего средних Последовательностей, ощутить свинцовую тяжесть на душе. Ему отчаянно захотелось вознести мольбы богам, уповая на то, что судно благополучно переживет эту ревущую бурю.
«Немудрено, что все эти матросы, корсары и торговцы, чья жизнь неразрывно связана с морем, питают такой первобытный, неконтролируемый трепет перед „Повелителем Бурь“, волей-неволей обращаясь в Его веру…» — беззвучно констатировал Клейн.