Закон Джунглей (СИ), стр. 36

Откупорив флакон, он обмакнул кисть из соболиного волоса и начал работать. Можно сказать, что весь этот месяц он только и делал, что готовился к одной короткой минуте. Проведя пальцем по краю пергамента и ощутив знакомое тепло, Мин дорисовал талисман, застегнул карман, сел и принялся ждать.

Бо Хань пришёл за ним, когда небо потемнело окончательно. Тень луны наползала на солнце, дневной свет скис до мутных сумерек, и в этих сумерках каменные стены Палаты потеряли очертания. Старик стоял в дверном проёме каморки монолитной фигурой, и даже не пил свой излюбленный чай. Впервые за всё время, что Мин его знал, руки мастера Бо были пусты.

— Пора, — сказал Бо, и в голосе его проступила почти отеческая мягкость.

Мин поднялся, поклонился и пошёл следом. Они миновали мастерскую, спустились по лестнице мимо кладовой с каменными заготовками, прошли коридор, в котором Мин ни разу не бывал, хотя жил в Палате уже много месяцев. Коридор уходил вниз по пологому уклону, воздух с каждым шагом густел и становился тяжелее, в нём проступала какая-то травяная горечь. Стены сужались, потолок снижался, и Мин пригнул голову, когда камень нависал уже в ладони от макушки. Бо шёл впереди не оглядываясь, и спина его в полутьме казалась шире, чем обычно. Каждый поворот старик проходил не задумываясь, и Мин понял, что мастер Бо ходил здесь много раз, десятки, если не больше.

Коридор упёрся в массивную плиту в два человеческих роста, врезанную в скальный монолит. По её поверхности бежали знакомые контуры — «круг замыкания» по периметру, россыпь вспомогательных символов, выбитых в камне и залитых потемневшей киноварью. Бо положил ладонь на центр плиты, ци вошла в контур, и плита сдвинулась с глухим скрежетом, отъехав в сторону на толщину стены, открыв за собой круглый зал шагов двадцать в поперечнике с куполообразным потолком и четырьмя курительницами по сторонам, из которых уже поднимался густой дым. Запах лез в ноздри и оседал на языке маслянистой горечью, замедлявшей мысли, и Мин узнал эту горечь. Дурман-корень, растение, которое мать использовала в разведённом виде для снятия боли у тяжёлых больных. В неразведённом виде он успокаивал волю и отнимал способность к сопротивлению.

На полу зала от стены до стены тянулся красный контур, и Мин узнал в нём увеличенную версию того символа, который Бо заставлял его рисовать каждое утро. «Лечебный знак», или, если точнее, Печать ментального подавления, начертанная киноварью на камне в масштабе, рассчитанном на живого человека. Переходные элементы и петли обратной связи, выписанные с педантичной точностью, лежали перед ним на полу в натуральную величину, и теперь он видел полную картину. В центре формации, там, где линии сходились к узловой развязке, было выложено место для тела. Контур очерчивал силуэт лежащего человека с руками вдоль корпуса и головой на каменном возвышении, и по всему периметру силуэта шли дополнительные штрихи, которых Мин на плашках не рисовал. Штрихи привязки и удержания, а если он правильно читал их назначение, то и необратимого разрыва связи между душой и телом.

Дверь за его спиной закрылась с гулом, отрезавшим звуки внешнего мира. Бо Хань стоял у стены, скрестив руки на груди, и смотрел на Мина.

— Я подготовил все для ритуала, так что ложись в центр, — сказал он.

Но Мин не двинулся с места.

Сгорбленная фигура старика, привыкшего потягивать чай из отколотой пиалы, распрямилась. Мышцы под серой мантией налились объёмом, и бледные бесцветные глаза вдруг потемнели, затапливаемые алчным, хищным светом.

Давление пришло сверху, снизу, со всех сторон одновременно, и мир вокруг Мина сжался до размеров кулака. Колени подогнулись, каналы взвыли от перегрузки, и четырнадцать меридианов, расчищенных и расширенных за месяцы варок, затрещали под весом чужой ци. Мин рухнул на одно колено, второе подломилось следом, и он упёрся ладонями в пол, сжав зубы так, что заломило челюсть. Бо опустил руки, и давление не ослабло, лишь стало глухим постоянным фоном, в котором Мин не мог пошевелить рукой, не мог встать или хотя бы повернуть голову. Ци ранней ступени Ядра расплющивала его о камень неотступной силой, и каждая попытка вдохнуть глубже отзывалась в груди тяжёлым гулом. Словно скованный животным ужасом, он не мог произнести ни слова.

— Значит заметил-таки. Ладно, не дёргайся, — сказал Бо, и голос его изменился. Отеческая мягкость слетела, и под ней обнаружился сухой деловитый голос, какого в Палате никогда не было слышно. — Чем меньше сопротивляешься, тем быстрее все закончится.

Мин молчал, уперев взгляд в пол. Красные линии формации змеились перед глазами, дым из курительниц обволакивал лицо, и мысли начинали плыть. Стоит дать им уплыть до конца, понимал он, и поднять голову уже не выйдет.

Бо подошёл ближе, и шаги его по каменному полу отдавались гулким эхом в куполе. Остановившись в двух шагах от Мина, старик накрыл его тенью.

— Ты молчишь, — заметил Бо. — Потерял дар речи от страха? Или слишком горд, чтобы просить о пощаде?

Мин держал паузу, и пауза эта обошлась ему дороже любой реплики, каждая секунда тишины убеждала Бо в собственном превосходстве, и каждая такая секунда работала на Мина.

Опустившись на корточки до уровня его лица, Бо разглядывал ученика с холодным любопытством мясника, что прикидывает, куда удобнее зайти ножом. Бесцветные глаза старика остановились на скулах Мина, переползли на висок и опустились ниже, к шее.

— Я хочу, чтобы ты понял, — сказал Бо негромко. — Твоей вины тут нет. Ты родился с хорошими руками и средним талантом в неудачном месте, и в неудачное, пожалуй, время. Я родился с жадностью и потолком, который не пробить честным путём. Ты попал ко мне, я увидел возможность и воспользовался ей. Закон джунглей, Лу Мин, во всей его красе. Сильный забирает у слабого, и обижаться на это так же глупо, как обижаться на дождь, ты понимаешь?

Выпрямившись, Бо обвёл рукой зал.

— Знаешь, зачем я заставлял тебя рисовать этот символ каждое утро? — старик помолчал, явно наслаждаясь тишиной, в которой Мин не отвечал. — Печать подавления сознания не работает на неподготовленное тело. Ци проникает в меридианы и начинает разрывать связь между душой и плотью, но если каналы не знакомы с рисунком потока, тело сопротивляется, и печать рвёт вместе с душой ещё и каналы. Тело, которое я получу, окажется повреждённым, а зачем мне повреждённый сосуд? Но когда ты чертишь этот символ сам, снова и снова, твои каналы привыкают к его контуру. Та отдача, что била тебя по пальцам в первые дни, — это тело училось пропускать через себя поток подавления. Ты сам готовил себя для меня, Лу Мин. Каждый штрих на плашке утром за столом, месяц тяжелой работы, и все это только ради того, чтобы подарить мне свое тело. Свой потенциал!

Бо отступил к краю формации.

— Чай, который я давал тебе, расширял каналы и делал их податливее. Пилюли очищения, которые ты сам принимал, убрали шлаки и сделали потоки чище. Ты даже в этом помог мне, сам того не зная. Четырнадцать каналов, очищенных, расширенных и приученных к рисунку подавления. Молодое тело с руками начертателя и мышечной памятью на символы. Знаешь, сколько я ждал такого ученика? Предыдущие даже в подмастерья не годились, но не ты… Ты, мой дорогой Мин, пожалуй, лучший сосуд, который попадался мне за всю жизнь.

Бо Хань хлопнул в ладоши, наслаждаясь беспомощностью Мина и тем, что он может поделиться своим гениальным планом.

— Жаль, что ты этого не увидишь, но я все обставил, формации сотрутся едва ритуал закончится, и это старое бесполезное тело мне больше не понадобится. Все будут думать что я погиб, пытаясь прорваться. Что ж, достаточно разговоров, пора начинать!

Старик договорил так, будто ставил точку в конце записки, и больше на Мина не смотрел. Его руки поднялись, пальцы сложились в печать направления, и ци ступени Ядра потекла в контур на полу. Красные линии вспыхнули, залив зал багровым светом. Формация ожила, ци побежала по штрихам привязки, замкнулась в петлях обратной связи и ударила в центр, туда, где Мин стоял на коленях, вдавленный чужим давлением в камень. Ментальное лезвие, подпитанное ци ранней ступени Ядра и усиленное формацией на полу, устремилось к нему остриём, нацеленным в точку между бровями, в корень сознания.