Закон Джунглей (СИ), стр. 35
Мин энергично кивнул.
— Благодарю, учитель Лао.
— Я тебе не учитель. Я садовник, который колотит тебя тяпкой, пока ты таскаешь навоз. Разница принципиальная!
Тренировки с Лао не походили ни на что, виденное Мином на площадках Обители.
В первый вечер Лао поставил на дальнем конце сада ряд столбиков высотой по колено, шатких и скользких от мха. Велел Мину взять два ведра с навозом и пройти от одного края сада до другого по столбикам, не расплескав ни капли.
Мин свалился на втором шаге. Навоз плеснул ему на штаны, и Лао с ограды покачал головой, такого исхода старик и ждал.
— Снова!
За вечер Мин свалился ещё четырнадцать раз. Ноги дрожали, спина гудела, и от навозной жижи несло так, что Горн на следующее утро отсел от него в столовой подальше, бросив через плечо мол он его уважает, но поесть тоже хочется.
На третий вечер Лао добавил удары. Мин балансировал на столбиках с вёдрами, а Лао стоял сбоку и бил черенком тяпки. Тяпка ходила по рёбрам и плечам, цепляла бёдра, била под колено при первом неверном шаге. Удары были не сильными, зато точными, и каждый приходил в момент, когда Мин переносил вес с одной ноги на другую. Черенок летел оттуда, откуда Мин его не ждал, и первые дни он падал чаще, чем стоял.
— Посох бьёт в паузу, — приговаривал Лао, подбирая тяпку с мха. — Когда ты перешагиваешь и переносишь вес. Когда вдыхаешь. Научись чувствовать собственные паузы, и ты перестанешь в них теряться.
Через неделю Мин научился не падать. Через полторы стал уклоняться. Тело запомнило ритм ударов, и черенок, летевший в рёбра, проходил мимо, потому что рёбра сдвигались чуть раньше. Лао хмыкнул и достал из сарая палку подлиннее, настоящий черенок от старой лопаты, отполированный ладонями до блеска.
— Возьми. Копай этим.
Мин копал грядки, и с каждым ударом о землю понимал, что Лао учит его через работу. Широкое движение лопаты от бедра в грунт оказывалось первым базовым ударом посоха, тем, которым ломают защиту в лоб. Круговой разворот кистью для сброса земли превращался во второй — отвод и сбив с траектории. К третьему уроку Мин уже подцеплял корни снизу вверх через рычаг бедра, и черенок выходил из грядки с коротким щелчком.
— Теперь полив, — командовал Лао, и Мин нёс ковш на вытянутых руках через весь сад, удерживая черенок на плечах, и учился распределять вес длинного предмета по корпусу. — Подрезай ветки, — и Мин бил черенком по сухим побегам, вкладывая удар в кончик палки, и побеги ломались с сухим хрустом, означавшим точное попадание.
Синяки от тяпки покрывали его рёбра слоями, новые поверх старых. Мин бинтовал их по ночам в каморке, шипел от боли, но утром возвращался в малый сад, потому что несмотря на боль и трудности он твердо знал, что посох — это его оружие.
По ночам работа не прекращалась. Мин запирался в каморке, зажигал лампу и садился к столу.
После Круга высвобождения он взялся за Знак пронзания. Двадцать штрихов сужали ци в игольное остриё, направленное в одну точку. Высвобождение выталкивало ци широким потоком, Пронзание сжимало этот поток до ширины волоса, и разница между ними была как разница между кулаком и шилом.
Первая попытка кончилась проколотым указательным пальцем. Ци, не нашедшая выхода через контур, развернулась по кратчайшему пути и прошила подушечку насквозь. Мин зажал рану тряпкой, подождал, пока кровь остановится, и попробовал снова. Вторая попытка ударила в средний палец, и Мин беззвучно выругался, потому что выругаться в голос значило позвать сюда Вэнь Шу с долгой лекцией о технике безопасности.
К десятой попытке Мин перебинтовал обе руки до запястий, и пальцы горели так, будто он совал их в угли. Проблема пряталась в нажиме на восемнадцатом штрихе, там, где контур сужался до критической точки, и малейшее отклонение кисти разворачивало поток.
Мин злился, стискивал зубы, разматывал бинты, мыл руки, вытирал кровь со стола и садился заново. Ночь за ночью, и огарки свечей копились в углу каморки грязно-жёлтой горкой.
На исходе третьей недели Мин провёл восемнадцатый штрих с нажимом, от которого кисть в пальцах задрожала, выровнял поток на девятнадцатом и замкнул контур на двадцатом. Ци прошла по линиям, сжалась в остриё и ударила из центра плашки в стену тонким лучом, оставив в камне круглое отверстие глубиной в палец.
Мин уставился на дырку в стене и выдохнул.
Затем нарисовал Пронзание ещё раз, уже на пергаменте, огненными чернилами, и от готового талисмана потянуло сухим и злым жаром. Вторым он сделал ледяной, от которого изморозь побежала по краям бумаги и покрыла ногти белым налётом. Два талисмана легли в тайник рядом с защитными, и впервые за долгое время Мин почувствовал, что его арсенал обретает форму.
Конец третьей недели Мин встретил в Палате, перебинтовывая пальцы за рабочим столом. Левая рука слушалась хуже правой, средний палец распух от последнего штриха, и Мин наматывал полоску ткани, прикусив изнутри щёку.
Из-за окна донёсся крик, перешедший в вопль, вопль — в топот, а потом дверь Палаты распахнулась настежь, и во двор вылетел тщедушный мужичок в залатанном халате бродячего торговца, с болтающейся котомкой и перекошенным от ужаса лицом. Следом, бешено размахивая каменным пестиком, вылетел мастер Вэнь Шу.
— Это настоящая чешуя Истинного Дракона! — вопил торговец, перемахивая через штабель стел у стены. — Клянусь Небесами, у меня документы! Подписаны самим Старейшиной Внешних Палат!
— Это крашеный карп, покрытый светящимся мхом, ты, жулик девяти поколений! — ревел Вэнь Шу, перепрыгивая через тот же штабель с проворством, немыслимым для человека его возраста. — Я тебе этот карп в глотку забью, а документы скормлю гусям! А гуси у меня голодные!
— Подлинные! Подлинные документы!
— У карпа в подмышке твоя подпись, скотина! Когда ты эту печать прилеплял, у тебя слюна по подбородку текла, я ясно видел!
— У карпа нет подмышек!!!
— А ты приделал, вот в чём беда!
Торговец нырнул за угол Палаты, Вэнь Шу нырнул следом, и оба исчезли за каменной оградой, откуда ещё долго доносились крики и звук пестика, рассекающего воздух.
Мин в это время не торопясь допил чай и вышел на улицу.
Из выпавшей котомки торговца на камень выкатилась лакированная шкатулка с выдвижными ячейками и бархатной обивкой внутри. Мин поднял её, осмотрел, подвигал ячейки, все пустовали. Работа тонкая, размер как раз годился для хранения талисманов, и Мин с уважением к мастеру, изготовившему эту вещь, неторопливо опустил её за пазуху. Торговец, пожалуй, не хватится, учитывая, что Вэнь Шу намеревался скормить ему карпа вместе с документами.
Мин поднялся. Под серой рубахой синяки от тяпки деда Лао расползлись сетью, новые поверх старых, но в руках у него появилось то, чего не было месяц назад. Понимание дистанции и чувство ритма длинного древка, а хватку Лао вбил в него через вёдра с навозом и шаткие столбики в саду. В тайнике под полом каморки лежали талисманы.
До затмения оставалось немного, всего день, и мастер Бо обещал ритуал «Раскрытия Разума», который укрепит каналы и проложит новые.
Весь месяц Мин пил отвар, расширяющий каналы, а также очищал свое тело и наконец истратил все пилюли очищения. Весь месяц он тренировался в начертании. Он был готов как никогда.
Мин сжал забинтованные пальцы и опустил руку. Если Бо ждёт от него мальчишку, который явится на ритуал с трепетом и пустыми руками, Бо ошибается.
Глава 15
Ритуал Раскрытия Разума
Утро затмения пришло с тусклым рассветом, и небо словно натянуло на себя грязную марлю, отказавшись её снимать до самого полудня. Упёршись босыми ногами в холодный камень, Мин сидел на краю кровати и разглядывал флакон в ладони. Серебристые чернила мерцали внутри тусклым лунным свечением, и свет масляной лампы ломался в тяжелых каплях, бросая на стену каморки блуждающие блики. Флакон был полным, четырнадцать ночных варок в которых он использовал серебристый мох с задворок Палаты и лазуритовый порошок, который Мин по крупинке отсыпал из мешочков, прикрывая убыль пылью со стола. Те самые чернила, что разбудили древнюю формацию в Храме Трёх Стражей, что уходили в камень и исчезали, делая нанесённые символы почти невидимыми для глаза и полностью невидимыми для восприятия ци. Тогда, в Храме, Мин не понимал, почему серебряный талисман сработал именно так. Теперь же понимал.