О бессмертных тенях (ЛП), стр. 6

Мой запах смешивается с ароматом хвои, пока я отрешенно бреду вперед — мне нужно проветрить эту гребаную голову. Проведу остаток этого всратого утра на своем склоне. Туда всего пара часов ходьбы, а к обеду я уже спущусь обратно… Как раз хватит времени, чтобы придумать оправдание для родителей.

Я поднимаюсь по тропам, ведущим к моей любимой вершине, и с каждым тяжелым шагом роняю слезы. К черту любовь.

Часы тянутся медленно, пока я не спеша продираюсь сквозь сугробы. В горах снега уже куда больше, чем в Навасике. Я останавливаюсь на поляне и поднимаю взгляд на предрассветное небо — утро уже совсем близко. Несколько птиц срываются с веток и бесшумно взмывают ввысь на фоне звездного моря, оставляя после себя лишь темные силуэты.

Потерянная в своем горе и мыслях о жизни без Финна, я резко возвращаюсь к реальности, когда за спиной хрустит ветка. Я оборачиваюсь, ожидая увидеть максимум белку, но натыкаюсь на мужчину в черной фернестийской тактической экипировке. Волосы белые, как весь мир вокруг, глаза серые и холодные, как тучи над головой.

Сердце замирает, когда он выскакивает из кустов и бросается прямо ко мне. И в следующую секунду я уже бегу, спасая свою гребаную жизнь.

ФИНН

НАВАСИК

В моей комнате холодно как в склепе, блядь,

Подбрасывать дрова в камин — одна из моих многочисленных обязанностей, но поскольку я думал, что к этому времени меня уже здесь не будет, я даже не стал заморачиваться.

Я не могу заглушить укол вины, который тяжелым грузом осел в груди. Сука. Но что, блядь, мне оставалось делать? Я не могу позволить своим мечтам о побеге с Террой затмить реальность… Отец вытащил бы нас из-под земли, и я отлично знаю, что бы он со мной сделал. Без понятия, какая участь ждала бы саму Терру, но проверять это я не намерен. Я не позволю, чтобы с ней что-то случилось. Она — единственное светлое пятно во всей моей всратой жизни. И это единственный способ уберечь ее — в этом я уверен железно.

Потрескивающие угли едва тлеют в моей темной, пустой комнате. У меня никогда не было своих вещей, я не из тех детей, кого балуют. У отца жесткие пунктики насчет идеального порядка, а мать просто со всем соглашается… Сложно ее винить, я ведь видел, как он обходится и с ней тоже.

Но что, если бы мне хотелось, чтобы хоть раз кто-то заступился за меня? Что, если бы мне хотелось, чтобы меня защитили, ну хоть один-единственный раз?

Я переворачиваюсь на другой бок и натягиваю комковатое одеяло на голову, оставив только лицо открытым для морозного воздуха, и тяжело вздыхаю. Я уже взрослый, хватит пускать сопли и жалеть себя. Жизнь — дерьмо, и никто тебе не поможет. В Баркове рядом с отцом я выживу только в том случае, если моя голова будет абсолютно трезвой. А моей израненной душе придется до конца дней ютиться по темным углам.

Мысли снова возвращаются к Терре. Я видел, как она на меня посмотрела, видел эту невыносимую боль в ее глазах… Но как бы мне не хотелось сбежать, сделать хотя бы шаг в этот чертов лес вместе с ней, чтобы скрыться от реальности — я не могу. Я такой, блядь, трус, аж самого тошнит.

В памяти всплывает разочарованное лицо отца. Его холодные, покрытые шрамами руки тянутся ко мне из темноты. Я хмурюсь и сжимаю одеяло в кулаках. Этому ублюдку не впервой меня душить. От этих воспоминаний по спине катится пот. Я не могу его разочаровать — пришло время показать ему, каким мужчиной я стал.

Рассвет брезжит после нескольких часов этих терзаний. Я так и не сомкнул глаз. Стоило мне закрыть веки, как перед глазами вставало разбитое лицо Терры — ее изумрудные глаза, буравящие во мне дыры, и мягкие губы, изогнутые в горькой гримасе.

Я думаю о том, чтобы заглянуть к ней, ведь она, скорее всего, тоже не спит. В этот час она всегда на ногах… Но что я скажу? Что я вообще там буду делать? Попрощаюсь по-человечески? Да я из себя ни слова не выдавлю, которое смогло бы облегчить боль хоть кому-то из нас. Я ведь даже не обернулся, когда уходил… Чувство вины снова ворочается в сознании, воюя со всем моим существом, но я заставляю себя спуститься на землю. Это ради ее безопасности. От моего отца не сбежать.

Я сделал свой выбор, и теперь мне с этим жить. Я повторяю себе это снова и снова, пока эта мысль намертво не вбивается в подкорку. Может, такое паршивое прощание даже к лучшему. Псы войны долго не живут. Пусть лучше Терра ненавидит меня, чем ее уничтожит известие о том, что я сдох в какой-нибудь канаве на фернестийской земле.

Внезапно волоски на затылке встают дыбом, а в кровь впрыскивается доза чистого, первобытного страха. Я резко сажусь в постели, убирая темные волосы со лба.

Да… так будет лучше всего.

Я вздрагиваю, когда из кухни доносится злой окрик матери:

— Финн, подъем! Живее, мне нужна твоя помощь!

Я скатываюсь с кровати, швыряю одеяло обратно на матрас и, потягиваясь и зевая на ходу, плетусь в кухню.

Мама гремит поддонами в холодильнике и разворачивается с охапкой овощей в руках. На ее губах так и играет широкая улыбка. Она пытается изображать радость за меня — хотя сама, сука, ненавидит отца не меньше моего. Он жесток с ней, но для меня она неизменно натягивает эту свою фирменную грустную улыбку. Хоть бы кто-нибудь объяснил ей, что мне на хрен не сдалась эта ебаная улыбка — мне нужно было, чтобы она меня защитила.

Когда-нибудь я займу место отца в министерстве обороны, и уж тогда я о ней позабочусь. Она заслуживает гораздо большего, чем волочить лямку в этой дыре. И пускай она всю жизнь потакала его тирании, я всё равно ее люблю — вот ведь сучья ирония судьбы.

Я выдвигаю стул возле барной стойки, сажусь, упираюсь локтем в каменную столешницу и опускаю тяжелую от недосыпа голову на ладонь.

— Финн, ну и вид у тебя — лучше в гроб кладут. Ты вообще спал сегодня? Помоги-ка мне освободить стойку, дорогой, — говорит она, бросая на меня многозначительный взгляд и вываливая гору овощей.

Я саркастически улыбаюсь, сгребаю со столешницы небольшую стопку бумаг и несколько стеклянных банок и переставляю их на обеденный стол. Мама раскладывает овощи: лук, морковь, сельдерей. В процессе она подозрительно прищуривается, глядя на меня:

— Что-то у нас сегодня прохладно с утра, тебе не кажется?

Я прекрасно понимаю, к чему она клонит — догадалась, конечно, что я не поддерживал огонь в камине всю ночь, — и быстро меняю тему:

— Мам, а где картошка? — Я удивленно вскидываю бровь и скрещиваю руки на груди, будто это я в ней разочарован. — Ты разве не собиралась готовить картофельный суп на ужин?

В ее глазах тут же вспыхивает ужас, ведь упаси боги ей забыть о чем-то, как это делают обычные нормальные люди.

— Ох, черт! Финн, не мог бы ты, пожалуйста, сходить…

Я натягиваю куртку еще до того, как она успевает закончить фразу.

— Уже бегу, мам. — Я прикладываю два пальца к виску и вскидываю их в прощальном жесте.

— Спасибо, милый! Давай побыстрее, отец скоро приедет! — кричит она мне вслед.

Я захлопываю дверь, прислоняюсь к ней спиной и тяжело вздыхаю. Меньше всего мне сейчас хочется слушать ее нотации. Это же мой последний день здесь, в конце концов. Почему я не могу просто… побыть в покое?

Небо затянуло тучами, солнце померкло — шторм, похоже, уже на подходе. Я с тоской перевожу взгляд на горы. Терра сейчас, наверное, там, наверху. Меня всегда это в ней восхищало — она вечно что-то ищет в своей голове, живет в океане сказок, будто именно там спрятаны все ответы на жизненные вопросы. Ее гора. Уголок моего рта невольно ползет вверх, когда я представляю, как она протягивает мне руку, вечно пытаясь утянуть за собой в это безумие. Если бы мои кошмары не были такими тяжелыми, я бы пошел за тобой в это море снов.

Я отрываю взгляд от вершин и иду за продуктами.

Воздух в городе сегодня утром по-особенному морозный. Снег валил почти всю ночь, но тепло, струящееся из лавок, и праздничные венки на уличных фонарях создают уютную атмосферу. Запах свежеиспеченного хлеба и сладостей заполняет всё вокруг.