Петербургский врач 4 (СИ), стр. 57

Без четверти пять я вышел из лечебницы и свернул к парку. Ветер стих, но сырость висела в воздухе, пробирая до костей. Деревья стояли полуголые, с редкими бурыми листьями. Народу мало. Нянька с коляской. Старик с газетой на скамейке. Двое студентов.

Вот она, нужная мне аллея. Длинная, прямая, с двумя рядами лип. Скамейки через каждые двадцать шагов. Первая, вторая, третья.

На третьей скамейке никого не было.

Огляделся. Пусто. Мокрые листья под ногами. Вдалеке, за деревьями, какая-то фигура, но далеко.

Сел. Ждать. Руки в карманы. Холодно. Ну и дурак же ты, Вадим Александрович. Сидишь на мокрой скамейке без оружия, по записке от неизвестного. Как мальчишка.

Пять минут. Десять. Шаги на гравии. Обернулся.

Высокий человек в длинном темном пальто шел по аллее. Неторопливо, уверенно. Подошел ближе, и я узнал его. Тот самый. Один из двоих, кто возит меня с завязанными глазами к парню-бомбисту.

Он остановился в двух шагах. Руки в карманах пальто.

— Вадим Александрович, — он слегка наклонил голову. — Благодарю, что пришли. Простите за способ приглашения. Не хотелось привлекать внимание в вашем месте службы.

— Ничего. Присаживайтесь.

— Нет, благодарю. Я на минуту.

— Я хотел вас поблагодарить. От лица людей, которых я представляю. За вашу помощь.

— Как он?

— Поправляется. Уже ясно, что все будет хорошо.

— Рад слышать.

— Его увезли из Петербурга. Ему здесь оставаться было небезопасно… да и вообще, не стоит.

— За границу?

Человек чуть улыбнулся. Едва заметно, одними уголками губ.

— Туда, где потеплее. Подальше от петербургского климата.

— Разумеется, вы мне этого сказать не можете.

— Разумеется.

Пауза. Ветер шевельнул голые ветки над головой. Где-то каркнула ворона.

— Также хотел извиниться за неудобства, — продолжил он. — За повязку на глазах и за общую… обстановку. Вы понимаете, у нас не было выбора.

— Понимаю.

— Вы очень помогли. Мы это ценим.

Он замолчал. Посмотрел на меня прямо, внимательно.

— Всего доброго, Вадим Александрович.

— Всего доброго.

Он повернулся и пошел обратно по аллее. Не оглядываясь. Спокойным, размеренным шагом.

Я посидел на скамейке еще минуту. Потом встал и пошел в лечебницу.

Конец истории. Надеюсь! Гора с плеч. Сто рублей в день — огромные деньги, но риск… слишком многое поставлено на карту. Мне сейчас надо вести себя образцово-показательно. Мне нужен медицинский статус, а для него надо перестать быть «неблагонадежным».

Я, конечно, точно не знаю, но говорят, что благонадежные люди не ездят тайно от полиции лечить эсеров-бомбистов. Не уверен, но вроде так.

Но остался еще один вопрос — с бароном, который все это затеял.

Михаил Аркадьевич Нелидов сидел в зимнем саду один.

Было поздно. Дом стоял темный, тихий, пустой. Только здесь, за стеклянными стенами оранжереи, горели лампы, и их желтый свет терялся в тяжелой листве пальм.

Он сидел в ротанговом кресле перед террариумом. Стакан с коньяком стоял на столике рядом, нетронутый. В руке дымилась сигара, но Нелидов не затягивался. Просто держал ее между пальцами, глядя на стекло.

Кобра лежала кольцами на нижнем камне. Неподвижная, тяжелая. Оливково-бурая чешуя тускло блестела в свете лампы. Плоская голова покоилась на верхнем кольце. Черные глаза смотрели в пустоту. Язык не показывался.

Нелидов поднес сигару ко рту, задержал и опустил.

— Итак, — сказал он вслух. — Это, по всей видимости, конец.

Голос прозвучал спокойно.

Они придут сюда. К нему. Узнают, что он давал деньги. Что он оплатил взрывчатку. Что он убил Быстрова.

Хотя бы просто расколов прислугу. Они молчат, потому что боятся. Но страх хозяина не вечен.

Нелидов посмотрел на коньяк. Не стал пить.

Всему приходит конец. Он всегда это знал. Игра с открытыми глазами. Без иллюзий.

Ты же был всегда к этому готов, верно?

Усмехнулся. Сигара догорела до середины. Он положил ее в пепельницу.

Как странно. Ни страха. Ни сожаления. Никакого ужаса, который он видел в глазах Быстрова, когда тот понял, что произошло. Ничего. Пустота. Не мучительная. Скорее ясность. Как чистое стекло, через которое видно все до горизонта, и за горизонтом ничего нет.

Нет, в тюрьму он не пойдет. Это было решено давно. Тюрьма, кандалы, вонючие камеры. Для кого-нибудь другого, не для него. Не потому что боялся страдания, физического и грубого. А потому что было бы пошло. Банально. Как дурной роман.

Нелидов встал. Подошел к столику, позвонил в колокольчик. Тонкий, серебряный звук повис в тропическом воздухе оранжереи. Через минуту появился слуга. Молчаливый, седой, в безупречной ливрее. Остановился у двери.

— Иван.

— Слушаю, Михаил Аркадьевич.

— Всем уйти. Всем покинуть дом. Передай это всей прислуге. Кучеру тоже. В течение получаса чтобы в доме никого не было.

Иван не пошевелился. Смотрел молча.

— Не спрашивай, зачем.

Иван помолчал. Потом коротко, молчаливо поклонился и вышел. Шаги его затихли в коридоре.

Нелидов подождал. Прислушался. Где-то в глубине дома хлопнула дверь, потом другая. Голоса, приглушенные, короткие. Шаги по лестнице. Скрип петель черного хода. Тишина.

Дом опустел.

Нелидов подошел к террариуму. Вплотную. Положил ладонь на стекло. Оно было теплое, изнутри грели лампы, поддерживая тропическую температуру. Кобра подняла голову. Медленно, плавно. Капюшон не раскрывался. Просто голова поднялась на полфута, и черные глаза уставились на человека за стеклом.

— Уходить надо красиво, — сказал Нелидов негромко. — Не так, как другие. Верно?

Кобра смотрела.

— Ты должна мне помочь.

Он поднял руку к засову террариума.

Глава 21

…И все-таки я принял решение. Понял, что нужно делать. Иного — то есть слабости — я себе не прощу. Нельзя так.

Нелидова надо остановить. Люди для него расходный материал. Я так понимаю, он вообразил себя сверхчеловеком, которому можно все.

Я еще раз перечитал записку Николая. Нелидов пишет свои труды в зимнем саду. Он там работает, там хранит бумаги. Зачем уносить, если дом его, слуги его, и никто посторонний туда не заходит? Не думаю, что он каждый вечер складывает бумаги в сейф. Опасаться ему некого. Разве что слуги своруют, но зачем им бумаги барина? А вот мне нужны.

И ключи у меня есть.

Как потом передать их полиции? Что-нибудь придумаю. Главное, чтобы они оказались у Татаринова или у кого-то, кто знает, что с ними делать. Николай уже далеко от Петербурга. Его я не подставлю. Пока вернется (если вообще когда-нибудь вернется), интерес ко взрыву в его квартире — а значит, и к нему — уже исчезнет. Он хоть и был причастен к эсерам, но никого пока еще не взорвал. Разве что себя, и то, гм, лишь наполовину.

Других вариантов я не видел.

Вечером, вернувшись из лечебницы, я достал револьвер. Сегодня он будет со мной. Надеюсь, не пригодится. Ни как оружия, ни как способ запугивания. Еще я взял фонарь. Проверил — работает. Ах да, надо еще захватить шарф, чтоб закрыть лицо. Мало ли что. Глянул на себя в таком виде в зеркало — грабитель банков из палаты мер и весов. Хоть картину рисуй. Ну что поделаешь.

До Сергиевской я решил добираться пешком. Извозчик запомнит лицо, маршрут, время. Пешком надежнее. Ночь была холодная, с низкими тучами, без луны. Ветер с Невы бросал в лицо мелкую водяную пыль, от которой мокли воротник и шляпа. Фонари горели через один, и тени между ними ложились густыми пятнами на мостовую.

На Сергиевскую я вышел около двенадцати. Полиция, к счастью, не встретилась. Я прошел мимо особняка Нелидова, не останавливаясь. Повернул за угол. Вернулся по другой стороне улицы.