Петербургский врач 4 (СИ), стр. 35
Наконец экипаж остановился. Меня вывели. Под ногами скрипнул гравий. Потом ступени, четыре или пять. Дверь открылась бесшумно, хорошо смазанные петли. В лицо ударило теплом.
Мне развязали глаза.
Прихожая. Высокие потолки, но без роскоши. Добротно, строго. Едва ли тут живет отец бедолаги-революционера, скорее всего, арендованный дом. Коренастый уже стоял в стороне, сложив руки за спиной.
Из двери в глубине коридора вышел человек. Худощавый, невысокий, лет сорока, с аккуратно подстриженной бородкой. Темный сюртук, жилетка. Движения быстрые, немного нервные. Врач. Точно он, «нутром чую».
— Сергей Семенович, — представился он и протянул руку.
Я пожал ее. Ладонь сухая, несильная. Интеллигентно поздоровался. Имя скорее всего вымышленное. Ну и пусть.
— Вадим Александрович, — сказал я. Мне-то скрывать себя бессмысленно, хотя мелькнула мысль — съязвить, назваться каким-нибудь Иннокентием Аполлоновичем. — Рассказывайте.
Сергей Семенович повел меня по коридору. Говорил довольно торопливо.
— Дмитрию двадцать лет…
Тоже скорее всего неправда. Ну ладно. Пусть будет Дмитрий.
— … Трубку, которую вы установили, я не трогал. Температура сегодня тридцать восемь и три. Кормлю через зонд бульоном и молоком. Болевые ощущения купирую морфием, по четверти грана три раза в день.
— Почему не трогали трубку? Заменить ее — ничего сложного.
— Если бы вы не приехали, то конечно… а так было принято решение ждать вас.
Зонд для питания правильно, морфий в этой дозировке приемлемо. Но трубку он не трогал. Канюля стоит уже больше суток, вокруг нее может начаться воспаление. Если будет грануляция, трубку потом не вынуть без повторной операции.
Мы вошли в комнату. Большая, светлая, обставленная как спальня. Тяжелые шторы задернуты. На кровати лежал парень. Я узнал его сразу, хотя лицо казалось другим.
Парень шевельнул рукой. Попытался что-то сказать, но из-за трубки в трахее выходило только сиплое булькание.
— Не говорите, — сказал я. — Писать можете?
Сергей Семенович подал мне карандаш и бумагу. Я вложил карандаш парню в правую руку. Тот написал, криво, крупными буквами: «спасибо вам».
— Не стоит благодарности. Послушайте меня. Тем, чем вы занимались, заниматься больше не надо. Вы это понимаете?
Парень закрыл глаз. Написал: «да».
— Хорошо. Теперь расскажите о самочувствии. Пишите. Боль где?
«Горло. Грудь. Лицо немного болит».
— Дышать трудно?
«Через трубку нормально. Но с ней противно».
— Глотать получается?
«Нет».
Понятно. Отек гортани сохраняется. Значит, трубку снимать рано. Но стоять ей еще в таком виде нельзя.
— Где можно вымыть руки?
— Да-да, конечно, — сказал Сергей Семенович и повел меня по коридору.
Я вернулся к пациенту. Осторожно размотал повязку на шее. Вокруг трубки, вставленной в отверстие перстнещитовидной мембраны, кожа была немного красной, отечной.
Началось. Воспаление тканей вокруг стомы.
Если пустить на самотёк, может начаться нагноение. Тогда смена трубки станет куда неприятнее. А потом нагноение может пойти вглубь, к хрящам трахеи. Тогда перихондрит, а дальше некроз хряща и стеноз. И парень задохнется, или придется резать заново.
— Сергей Семенович, — сказал я, не оборачиваясь, — трубку надо менять каждый день. Стерилизовать и вставлять чистую.
— Я побоялся, что при замене могут возникнуть проблемы с дыханием… и еще какие-нибудь проблемы.
— Не возникнут. Канал уже сформирован, вставить новую трубку несложно. Я вам покажу. Но сейчас мне нужно кое-что из больницы. Мне нужно средство. Мазь, которую я изготовил сам. Без нее воспаление будет трудно остановить.
Похоже, хитрый врач решил полностью переложить ответственность на меня. Или так боялся страшного отца пострадавшего и его подручных. Вдруг что-то пойдет не так — головы не сносить. Вот и решил перестраховаться. В принципе, разумно, что скажешь.
Я вышел в коридор. Высокий и коренастый стояли у окна.
— Мне необходимо срочно съездить в лечебницу и забрать лекарство, — сказал я. — У пациента начинается воспаление вокруг трубки. Если не обработать сегодня, будут серьезные осложнения.
Они переглянулись.
— Мы отвезем, — сказал высокий.
Снова повязка. Снова темнота. Снова стук копыт и грохот мостовой.
Когда мне развязали глаза, я стоял на углу Тверской, недалеко от лечебницы.
— Я быстро, — сказал я и пошел к больничным воротам.
Сторож Прохор, увидев меня в двенадцатом часу вечера, выпучил глаза.
— Вадим Александрович? Чего это вы?
— Забыл кое-что. Кто дежурит?
— Петр Андреевич Кулагин.
Я прошел через двор. В окне ординаторской горел свет. Кулагин сидел за столом, читал «Ниву». Рядом дремал на стуле фельдшер Трофимов.
— Вадим Александрович? — Кулагин отложил журнал. — Что-то случилось?
— Сосед по дому поранился, напоролся на ржавый гвоздь. Глубокая рана, нужна моя мазь. Та самая, пенициллиновая. Я из дома все сюда перенес, вместе с холодильником.
Кулагин посмотрел на меня с пониманием. Ржавый гвоздь, логично. Ко всем врачам обращаются соседи и друзья соседей, нередко вместо того, чтобы иди в больницу.
Трофимов приоткрыл один глаз (так вроде делают дельфины, засыпая половинкой мозга), и снова закрыл.
Я прошел в комнату, которую Беликов выделил мне под лабораторию, открыл ключом дверь и забрал одну баночку. Открыл, по привычке проверил — мазь плотная, цвет не изменился, запах характерный. Годится. Сунул в карман. Хотел взять вторую, потом передумал. В принципе, хватит и одной, тем более что буду приезжать, похоже, каждый день. Если что, успею захватить новую.
— Спокойной ночи, — сказал я, проходя мимо ординаторской.
Кулагин кивнул. Трофимов открыл глаз.
На улице я быстрым шагом дошел до угла. Коляска стояла на месте. Коренастый открыл дверцу. Снова повязка.
Обратная дорога заняла столько же. Когда мне развязали глаза, я снова стоял в прихожей с высокими потолками.
Сергей Семенович ждал в комнате пациента. Я снова вымыл руки, достал баночку.
— Слушайте внимательно. Сейчас я выну трубку, обработаю стому этим средством и вставлю трубку обратно. Но сначала вы простерилизуете запасную канюлю. У вас есть запасная?
— Да, конечно.
— Стерилизуйте ее. Прокипятите двадцать минут.
Он кивнул и вышел. Я остался с пациентом. Парень тревожно смотрел на меня.
— Будет неприятно, но недолго, — сказал я. — Не бойтесь. Дышите ртом, пока трубки не будет. Отечность немного спала, все получится.
Сергей Семенович вернулся через полчаса. Трубка лежала в эмалированной миске, еще горячая. Я подождал, пока остынет.
Открыл баночку с мазью. Осторожно вынул канюлю из отверстия в шее парня. Тот захрипел, задышал ртом, рвано, со свистом. Глаза забегали.
— Спокойно. Все хорошо. Дышите ртом.
Стома была немного воспаленной, края красные, слегка отечные. Я аккуратно промокнул рану чистым бинтом, осторожно обработал края стомы. Потом взял простерилизованную трубку и плавно ввел ее обратно. Парень дернулся, сжал простыню, но не закричал. Захрипел и задышал через трубку.
— Вот так, — сказал я. — Каждый день менять трубку. Кипятить двадцать минут. Перед установкой обрабатывать стому вот этим средством. Тонким слоем. Банку хранить в холоде, в леднике или на подоконнике, если на улице похолодает. Не нагревать ни в коем случае.
Сергей Семенович слушал, кивал. Нервность с него немного спала.
— Что это за мазь? — спросил он.
— Моя собственная разработка. Состав объяснять долго, но действует она против гнойного воспаления. Лучше, чем йодоформ или карболка. Уничтожает гноеродные бактерии, не повреждая живую ткань. Этого количества хватит дней на пять-шесть. Когда кончится я передам еще.
— Где вы это берете?
— Делаю сам.
Он посмотрел на меня с недоверием, но тут же согласно закивал. А куда деваться, сам меня сюда привел.
— Температуру измеряйте три раза в день, — продолжил я. — Если поднимется выше тридцати девяти, немедленно сообщайте. Морфий продолжайте в прежней дозировке, но через три дня начинайте снижать. Зондовое питание продолжайте. Пить давайте понемногу, через трубку, теплую кипяченую воду с сахаром и щепоткой соли.