Петербургский врач 4 (СИ), стр. 24

Лебедев помолчал. Потер подбородок.

— А я бы резал по классике. И скорее всего потерял бы его. Пока раздвинул, пока перешеек оттянул…

— Классическая трахеотомия тоже хороша. Но не при экстренном отеке. Там нет времени.

— Нет времени, — повторил Лебедев задумчиво. Потом встряхнулся. — Ладно. С парнем что будем делать?

Мы оба посмотрели на лежащего. Ожог дыхательных путей. Возможно, повреждение легких горячим воздухом. Без сознания. Трубку трогать нельзя, пока отек не спадет, а спадет он не скоро. Сутки, двое. Может больше.

— Обработать ожоги. Повязки. Наблюдать, — сказал я. — Если повезет, к утру придет в себя.

— Если повезет, — согласился Лебедев. — Но это все потом. Сначала другое. Мне надо позвонить в полицию.

— Зачем?

Лебедев посмотрел на меня как на ребенка.

— Вадим Александрович. Взрыв посреди ночи. Молодой человек с травмами, характерными для близкого взрыва. Его не осколками посекло. Его не разорвало. Он был рядом, но не на улице. Одежда домашняя, ботинки комнатные. Он был в помещении, где взрыв.

Лебедев замолчал, давая мне время додумать. Да, правильно. Он сидел. Он сидел лицом к источнику взрыва. Не случайный прохожий, которого зацепило на улице. Он работал с чем-то. Собирал что-то. И это что-то рвануло.

— По закону, — продолжил Лебедев, — в случае поступления пациента с криминальными повреждениями мы обязаны уведомить полицию. Немедленно. Не утром, не на следующий день. Сейчас. Иначе нам с вами потом такое устроят, что мало не покажется.

— Согласен. Звоните.

— Позвоню и сразу вернусь.

Лебедев кивнул и вышел. Телефонный аппарат стоял в ординаторской.

Мы с Трофимовым остались в операционной. Парень дышал через трубку. Тихо, почти неслышно, но дышал.

— Как думаете, выживет? — спросил Трофимов наконец.

— Если легкие не обожжены глубоко, шанс есть. Трубку оставим до спадения отека. Главная опасность сейчас, это пневмония. Горячий воздух повредил слизистую, а поврежденная слизистая это открытые ворота для инфекции.

Трофимов кивнул.

Прошло минут десять. Лебедева не было. Я закончил обработку ожогов, наложил повязки. Парень лежал тихо, дышал ровно. Пульс слабый, но ритмичный. Пятнадцать минут. Лебедев не возвращался.

Что-то долго он. Телефонный аппарат стоял в ординаторской. Снять трубку, назвать номер, дождаться соединения. Станция ночью работает медленно, это понятно. Соединяющие барышни сонные и уставшие. Но пятнадцать минут?

Потом из коридора донесся звук. Сдавленный возглас. И тишина.

— Что это? — Трофимов озадаченно поднял голову.

— Не знаю. Пойду посмотрю. Вы останьтесь с ним.

Я вышел в коридор. Темно. Длинный коридор второго этажа: двери палат по обе стороны, в конце лестница вниз. Тихо. Ни звука.

— Николай Сергеевич?

Голос ушел в пустоту. Никто не ответил. Я дошел до ординаторской. Открыл дверь. Никого. А где Лебедев? Что происходит?

Столы, стулья, диван с моей подушкой. Книга Лебедева лежала раскрытая страницами вниз. Увидел картинку на обложке — охотник наставляет двустволку на бросившегося к нему льва. Должно быть, что-то приключенческое. Телефонный аппарат на стене. Трубка висела на рычаге. Если он звонил, то уже повесил. Если не звонил…

Окно закрыто. Никаких следов, что Лебедев сюда заходил.

Где он? Вышел во двор? Пошел в приемный покой?

Я вышел из ординаторской, прошел по коридору и увидел их.

Двое. Оба в темных пальто. Лица замотаны шарфами до глаз. И главное — в руках у обоих поблескивали револьверы.

Не уличная шпана. Точно не она. Одежда хорошая, хоть я не слишком разбираюсь в ней. Тот, что у стены, был повыше, худой. Другой ниже и шире в плечах.

Широкоплечий навел на меня ствол.

— Стой. Не двигайся.

Я остановился. Руки не поднял, просто держал на виду. Сердце стучало, но голова работала ясно. Не, револьвер — не нож, штука поопасней, геройствовать надо только в самом крайнем случае.

Высокий метнулся мимо меня в операционную. Я услышал, как вскрикнул Трофимов. Потом тишина. Полминуты или меньше.

Высокий выбежал обратно. Глаза — безумные. Револьвер в его руке ходил ходуном.

— Они убили его! — голос сорвался на крик. — Они разрезали ему горло! Он мертв! Он не дышит! Фельдшер сказал, что это ты его резал!

Он ткнул стволом в мою сторону. Руки у него тряслись.

— Тебе конец. Я убью тебя прямо здесь, в этом коридоре.

Я решил внести новое слово в иллюстрации на АТ)). Теперь сюжеты некоторых рисунков будут продолжаться в последующих. Что-то вроде цикла! Картинка ниже — первая из нескольких на тему этого замечательного будильника и его гениального изобретателя.

Глава 7

Дуло смотрело мне в грудь. Револьвер. Наган. А рука-то как трясется. Кокаинист, что ли?

— Ты его убил, — прошипел он.

— Он дышит, — ответил я. Голос вышел спокойнее, чем ожидал от себя. — С чего вы взяли, что он мертв?

— Я проверил. Он не дышит.

— Вы врач?

Вопрос был наглый, но уместный. Не врач мог не разобраться в происходящем. Парень вполне мог жить. Но ожоги дыхательных путей, отек гортани — это не шутка. Он и впрямь мог умереть. Запросто мог.

— Пойдемте, — сказал я. — Посмотрим. Вы могли ошибиться.

Бандит (будем именовать его пока так) ткнул стволом мне в ребра. Не то чтобы больно, но неприятно. Мы зашли в операционную.

На столе лежал их товарищ (или кто он им). Грудная клетка действительно не двигалась. Или мне показалось, что не двигалась.

У меня похолодело внутри. Фельдшер стоит, молчит. Лицо испуганное дальше некуда.

Бандит обошел стол, посмотрел на парня и повернулся ко мне. Револьвер в опущенной руке.

— Ну?

Я шагнул к столу. Трубка стояла в трахее, ее конец торчал из прокола на шее, как карандаш. Я попробовал пульс, затем наклонился, приложил ухо к груди. Сердце билось. Слабо, но билось. Дыхательные шумы были, хотя едва различимые. Грудная клетка двигалась, просто амплитуда была настолько мала, что разглядеть сложно.

Ладно. Дышит. Живой. Пока живой.

Нужно было показать это наглядно, потому что мои слова для человека с револьвером ничего не стоили. Я взял со стола металлический лоток. Поднес его к наружному концу трахеальной трубки и подержал. Через две секунды на холодной поверхности появилось крохотное пятно конденсата. Выдох.

— Видите? — я показал лоток. — Запотевание. Это выдыхаемый воздух. Мертвые не выдыхают.

Бандит подошел ближе. Посмотрел на лоток. Потом на трубку. Потом на меня.

— Ладно, — сказал он. — Ладно.

Но револьвер убирать не стал.

В этот момент дверь операционной открылась. Второй ввел Прохора. Сторож был бледен, без фуражки, волосы растрепаны. В руках он нес сложенные брезентовые носилки. Видимо, взяли из приемного покоя.

— Перекладывайте, — приказал первый.

Прохор посмотрел на меня. Я пожал плечами и кивнул. Мы вдвоем развернули носилки и поставили рядом со столом. Забирать пациента с трахеальной трубкой, с ожогами дыхательных путей, без кислородной подушки, без запаса камфоры, без перевязочного материала — занятие опасное.

— Послушайте, — сказал я господам с револьверами. — У него отек гортани. В трахее стоит трубка. Если ее сместить, он задохнется. Ему нужен врачебный уход. Перевязки и все такое. Если вы его увезете, он умрет.

Первый смотрел на меня несколько секунд, потом сказал:

— Это не твое дело.

Коротко и даже без злости.

Мы с Прохором переложили пострадавшего на носилки. Я старался действовать аккуратно, поддерживая голову, следя за трубкой. Прохор помогал молча, руки у него были как лопаты, но двигался он осторожно.