Петербургский врач 4 (СИ), стр. 22

— А уголь?

— Уголь я возил в военное министерство. К генерал-майору Столбову. Через военных медиков чудом получил аудиенцию. Объяснял, показал ему опыт с красителем. Столбов назвал уголь золой и сказал, что этим нужно кормить крестьян из дальней губернии, а для солдат есть патентованные немецкие лекарства.

Беликов покачал головой.

— Но как вы к этому пришли?

— В основном, из разговоров с гостями Извекова. То, о чем я говорил, высказывалось больше как идеи — поговорили, попробовали и забыли. Ну а я человек по природе деятельный и настырный, решил довести это до практики.

Он кивнул. Сел за стол. Помолчал, постукивая костяшками пальцев по столешнице.

— Хорошо. Давайте я скажу вам, что я думаю. Как человек, который тридцать лет работает в казенной медицине и знает, как здесь все устроено. Предположим, что все, о чем вы сказали, действительно работает. Я говорю «предположим» не потому, что не доверяю вам, а как человек, который обязан мыслить научно и аккуратно.

Я кивнул.

— Из трех ваших разработок наименьшие трудности будут с углем. Уголь есть уголь. Его дают при расстройствах желудка с незапамятных времен. Идея прокалить его и сделать более пористым никого не испугает. Это улучшение известного средства. Скажут: ну хорошо, пусть будет уголь получше. Вопрос лишь в том, чтобы доказать, что ваша обработка действительно повышает эффективность. Нужны опыты, протоколы, цифры. Это, думаю, можно сделать. От прокаливания угля он ядовитым не станет, хотя и здесь понадобятся опыты. Да и заключения химиков тоже не помешают.

Он помолчал.

— Теперь краситель. Бриллиантовый зеленый, вы сказали?

— Да.

— Синтетический краситель в качестве антисептика. Это уже сложнее. Потому что вы предлагаете мазать людей краской. Не карболкой, не йодоформом, не сулемой, то есть не тем, к чему врачи привыкли, а промышленным красителем. Реакция будет предсказуемая. Скажут: он сумасшедший, он красит пациентов.

— Но это работает!

— Вопрос не в том, работает ли оно. Вопрос в том, как это воспримут. Аптекарь наш, Зайцев, когда услышит, что я разрешил мазать больных красителем, который в аптечных справочниках не значится, и скажет, что он снимает с себя ответственность. И будет в своем праве. Провизор по закону отвечает за каждый грамм того, что выдает. Баранов, узнав об этом, тоже не обрадуется. Как отреагируют чиновники, узнав, что больные стали зеленого цвета, можно только предположить.

— А с пенициллином будет еще хуже, — сказал я.

— С пенициллином будет хуже всего, — согласился Беликов. — Потому что вы предлагаете лечить людей плесенью. Не улучшенным углем и даже не краской, а плесенью. Грибком. Продуктом гниения. Для любого врача, для любого чиновника, для любого пациента это звучит как шарлатанство. Или как безумие. Или как то и другое сразу.

Он снял очки и аккуратно положил их на стол.

— При этом я вам в принципе верю.

Затем он усмехнулся. Первый раз за весь разговор.

— Но верить и внедрять, Вадим Александрович, это разные вещи. Если мы здесь своим решением начнем мазать людей плесенью и красителем, произойдет следующее. Зайцев напишет рапорт, Баранов напишет рапорт. Оба рапорта окажутся у главного врачебного инспектора. И на нашу лечебницу обрушатся проверки. Не потому, что лекарства не работают. А потому, что мы занимаемся странными вещами.

Получается, тот же тупик, в который я упирался раньше. Лекарство есть, но дать его нельзя. Потому что не положено. Потому что не в фармакопее. Потому что никто не возьмет на себя ответственность.

— И что же теперь делать? — спросил я. — Я не верю, что «все пропало».

Беликов поднял руку.

— Дайте мне спокойно подумать. Один день. Взвесить все. Завтра я скажу вам, что можно сделать и в каком порядке.

Он посмотрел на меня внимательно.

— Вы ведь терпеливый человек, Вадим Александрович?

— Не особенно.

— Придется стать таковым. Мы будем это делать правильно. Медленно, аккуратно и по закону. Иначе погубим и себя, и ваши лекарства. А теперь позвольте мне закончить мои дела, а затем в одиночестве поразмыслить над тем, что вы сообщили.

Он взял перо и вернулся к своему отчету. Разговор был окончен.

Я пошел в ординаторскую, сел за стол и тут дверь приоткрылась. Веденский.

— Вадим Александрович, вам, похоже, письмо.

— Спасибо, я уже получил, — ответил я.

— Нет, это другое. Какой-то мальчишка только что прибежал, вас спрашивает. Я как раз с улицы заходил.

Это что еще такое, подумал я. Письмо от Лыкова доставил совсем не мальчик.

Я пошел на улицу.

…Лет двенадцати, в картузе набекрень, замызганной куртке и ботинках без шнурков. Рассыльный из тех, что мотаются по городу за пятак, разнося записки и мелкие пакеты.

— Вам велено передать, — он протянул конверт и шмыгнул носом. — И ждать ответа велено.

Конверт был дешевый, без печати. Адрес больницы написан фиолетовыми чернилами, крупным женским почерком с характерным нажимом на вертикальных штрихах. Обратного адреса не было.

Я вскрыл его прямо на улице.

Вадим Александрович,

Спешу доложить Вам о ходе лечения, поскольку Вы, вероятно, потребуете отчёта. Чувствую себя прекрасно, голова не кружится, аппетит вернулся. Эдуард не появлялся и, кажется, не появится. Общие знакомые передали, что он уехал в Москву читать стихи в каком-то салоне. Бог с ним.

Но пишу я не затем. Завтра вечером, в восемь часов, у Софьи Николаевны Бартеневой собираются читать стихи и спорить о новых книгах. Обещают несколько интересных людей, а главное, будет молодой поэт Александр Блок. Он не слишком известен, но о нём говорят, и отзывы весьма лестные. Кто знает, быть может, через несколько лет все станут хвастаться, что слышали его в гостиной, где не хватало стульев.

Если врачебная строгость позволит Вам выпустить меня из-под домашнего ареста хотя бы на один вечер, то, быть может, Вы согласитесь составить мне компанию? Обещаю не пить вина, не спорить с поэтами и не падать в обморок без предварительного предупреждения.

Ваша послушная пациентка,

А. Заречная

Вот как! Быстро девушка поправилась. Хотя случай у нее был не тяжелый, на литературные вечера ходить пока, конечно, нежелательно.

Литературный вечер — там наверняка накурено, душно, шум. Не лучшее место для человека, у которого только что случилось сотрясение мозга.

С другой стороны, она точно не тот человек, который будет соблюдать постельный режим. Разрешу я ей или нет — отправится однозначно.

И кто будет на вечере, однако…

Об Александре Блоке я, разумеется, знал. Но сейчас, осенью четвертого года, он был еще почти никем. Двадцатичетырехлетний выпускник университета, напечатавший первую книгу стихов год назад. Тираж, кажется, разошелся плохо. Символисты его уже заметили, широкая публика еще нет. Я читал заметки в газетах.

Интересно. Крайне интересно, если честно.

Мальчишка топтался у стены, ковыряя штукатурку ногтем. Ждал ответа.

Ну и потом… она после травмы. Ее бывший, конечно, уехал, но мало ли. А если вдруг ей станет нехорошо? Головная боль, тошнота? В комнате, набитой литераторами, ей никто не поможет. Они ей вместо нашатыря Верлена прочтут.

Да и девушка она красивая.

В общем, сопровожу ее на вечер. Врачебный долг велит! Именно он и ничто другое! Кто не согласен — докажите, а потом улыбайтесь!

Я попросил мальчишку подождать, зашел в ординаторскую, взял лист бумаги и перо. Подумал секунду.

Милостивая государыня,

рад, что лечение идет благополучно. Выход в свет разрешаю при условии, что Вы немедленно уйдете, если почувствуете головную боль или головокружение. Если вы не возражаете, буду у Вас к семи тридцати, и мы сможем затем вместе с Вами отправиться к Софье Николаевне.

С почтением,