Наладчик. Трилогия (СИ), стр. 88

В один из морозных дней я, гладко выбритый, в чистой, выглаженной рубашке (Светочка постаралась, умница моя), решительным шагом направился в комитет комсомола нашего ПТУ‑31.

Игорь Вельтищев сидел за своим массивным столом, перебирая какие‑то бумаги. Увидев меня, он вздрогнул. Его фальшивая, приклеенная улыбка дернулась, как припадочная. Он еще не забыл наш последний разговор и тот конверт с компроматом, который лежал у меня в надежном месте.

– Мордов? – Игорек подобрался, инстинктивно отодвигаясь глубже в кресло. – Чего тебе? Опять какие‑то уличные разборки?

Я закрыл за собой дверь, аккуратно присел на стул для посетителей и сложил руки на коленях в позе примерного ученика.

– Никаких разборок, Игорь Ростиславович. Исключительно мирные, созидательные намерения. Я пришел подать заявление.

Вельтищев недоуменно моргнул.

– Какое еще заявление?

– О вступлении в ряды Всесоюзного Ленинского Коммунистического Союза Молодежи, разумеется, – я посмотрел на него кристально честными, прозрачными глазами. – Созрел, так сказать. Осознал свою политическую отсталость. Хочу быть в авангарде строителей коммунизма.

Комсорг уставился на меня так, словно у меня на лбу вырос третий глаз. Он прекрасно знал, кто я такой. Он знал, что я интриговал с теневиками и держал в страхе местную шпану. И теперь такой вот «терминатор» просится в комсомол?

– Ты… в комсомол? – Игорек нервно сглотнул. – А почему ты до сих пор не…

– Вот и я думаю, почему? – перебил я его с мягким, но настойчивым укором. – Упущение вашей организации, Игорь Ростиславович. Парень я старательный. Дисциплинированный. Учусь без двоек. Молодой рабочий‑металлист, можно сказать, надежда отечественного автопрома. Общественную работу веду – район от хулиганов зачистил. Медаль «За трудовое отличие», опять же, на груди висит. А партбилета… то есть комсомольского билета всё нет. Непорядок.

Вельтищев пожевал губами. Отказать мне он не мог. Оснований не было никаких. А ссориться со мной после того, как я взял его за жабры компроматом, ему хотелось меньше всего на свете.

– Хорошо, Гена, – он выдавил из себя кривую усмешку. – Напиши заявление. Мы рассмотрим на ближайшем заседании комитета. Думаю, проблем не возникнет.

Проблем действительно не возникло. Приняли меня без проволочек, как родного. Иван Степанович, наш суровый мастер, дал такую характеристику, что ее можно было на мраморе высекать золотыми буквами. И вот, спустя неделю, я стал полноправным, дипломированным комсомольцем с красной книжечкой в кармане. Легализация прошла успешно.

Теперь я сидел на комсомольских собраниях.

О, это был отдельный вид изощренного психологического испытания. Душная аудитория, монотонный гул голосов, переливание из пустого в порожнее про показатели, стенгазеты и взносы. Мой армейский мозг, привыкший к четким приказам и мгновенному исполнению, буквально закипал. Но я терпел. Я играл роль.

На первом же своем официальном собрании я решил закрепить позиции. Обсуждали подготовку к весенним субботникам. В зале стояла сонная одурь.

Я поднял руку.

– Разрешите слово?

Вельтищев, сидевший в президиуме, напрягся. В его глазах мелькнула паника – он ждал, что я сейчас выдам какую‑нибудь диверсию или подниму вопрос о коррупции.

– Да, Мордов. Выступай.

Я встал. Одернул курточку. Сделал глубокий вдох и… начал заикаться. Легко, неуверенно, изображая простого, слегка робкого перед большим начальством рабочего парня.

– Т‑товарищи… Я тут вот что п‑подумал, – я смущенно почесал затылок. – Мы всё про глобальные планы г‑говорим… А у нас в мастерских, если честно, бардак. Стружка металлическая по углам валяется, ветошь промасленная… Надо бы чище убирать свои рабочие места. А то как‑то не по‑комсомольски получается. Начинать‑то надо с малого, с себя…

В зале повисла тишина. Кто‑то прыснул в кулак. Иван Степанович на заднем ряду одобрительно закряхтел.

Замечание было абсолютно безобидным, даже банальным. Но оно попало в самую десятку. Идеальная, комсомольская повестка. Самокритика, забота о производстве, инициатива снизу. Ещё что‑то такое проблеял и отправился восвояси. Плюсик себе сделал, а это уже немало.

Я сел на место, скромно потупив взор. Краем глаза я видел, как Вельтищев в президиуме только скрипнул зубами и хмуро свел брови. Он‑то знал, что мое заикание – это чистой воды театр. Он знал, что этот «робкий паренек» пару недель назад голыми руками ломал уркаганов и строил теневых миллионеров. Но сказать он ничего не мог. Я на его поле и по его правилам, начал набирать очки как суперсознательный, идейный комсомолец.

Броня крепка, и танки наши быстры, ёпта!

Но если с официальным прикрытием всё было решено блестяще, то с моим теневым воинством назревала серьезная проблема.

Моя «Гвардия». Мои пацаны. Кабан, Михан, Шуруп и остальные.

После того случая в подворотне, когда мы обчистили пьяного барыгу, парни почувствовали вкус легких денег. Они поняли, что сила дает не только уважение, но и хрустящие купюры в кармане. В их глазах появился тот самый мутный, опасный блеск, который я так часто видел у молодых боевиков в горячих точках. Блеск вседозволенности.

Они начали зарываться. Пару раз я замечал, как Кабан с пацанами слишком долго трутся возле пивных ларьков, плотоядно поглядывая на подвыпивших мужичков с толстыми лопатниками. Еще немного – и они начнут сами провоцировать конфликты ради наживы. Из защитников района они могли стремительно превратиться в обыкновенных гопников, шакалящих по темным углам.

А этого я допустить не мог категорически. Во‑первых, это противоречило моим собственным, вколоченным кровью принципам русского офицера. Во‑вторых, Смирнов из КГБ предупреждал: если банда слетит с катушек, он нас всех закроет. А этого мне крайне не хотелось. Я банду создал, мне её и ликвидировать! Ведь я ответственный за тех, кого приручил!

Дракона нужно было убить в зародыше.

Я собрал их в нашей котельной поздним морозным вечером. Буржуйка гудела, пожирая обломки ящиков. Подвал освещался тусклой лампочкой. Пацаны сидели на трубах, курили, травили байки. Они были расслаблены, самоуверенны. Хозяева улиц.

Я встал в центре помещения. Молча обвел их немигающим взглядом. Разговоры стихли сами собой. Они почувствовали исходящую от меня ледяную угрозу.

– Значит так, гвардия, – мой голос лязгнул в бетонных стенах, как затвор автомата. – Слушай мою команду. С сегодняшнего дня вводится новый устав караульной и гарнизонной службы.

Кабан недоуменно сдвинул брови, выпуская струю дыма.

– Чего? Какой устав, Гендос? Мы ж не в армии.

– Теперь – в армии. Моей личной, – я шагнул к нему, заставив Серегу инстинктивно подобраться. – Свою бригаду я перевожу в разряд тимуровцев.

– Кого⁈ – поперхнулся Шуруп, чуть не выронив гитарный медиатор. – Пионеров, что ли? Бабушек через дорогу переводить?

– Если надо будет – переведете и бабушек. А если бабка упираться будет – перенесете на руках, – отчеканил я. – Но главное не это. Строго‑настрого, под угрозой физического устранения из коллектива, запрещаю обирать пьяных, трясти барыг на мелочь и вообще заниматься гоп‑стопом. Любая копейка, взятая на улице не по моему приказу, будет стоить вам здоровья.

В подвале повисла тяжелая, гнетущая тишина. Пацаны переглядывались. Недовольство зрело, как нарыв. Они уже привыкли к статусу Робин Гудов, которые оставляют себе процент за риск.

Михан, тяжело сопя, поднялся с трубы. Здоровяк переминался с ноги на ногу, не решаясь встретиться со мной взглядом.

– Ген… ну ты чего? Мы же только мразь всякую щипали. Которая сама нарывалась. Нам же вещи были нужны, туда‑сюда… А теперь что? Просто так мерзнуть на улицах?

Я не стал повышать голос. Я перешел на тот самый страшный, спокойный шепот, от которого у нормальных людей потеют ладони.

– Если я узнаю. Если до меня дойдет хоть один слух, что кто‑то из вас обчистил пьяного мужика или тряханул студента… Я лично. Своими руками. Сломаю ногу. Открытым переломом. Прямо в коленном суставе. И выкину из бригады с позором.