Наладчик. Трилогия (СИ), стр. 86
Около полуночи сквозь завывание ветра пробился гул мотора.
Со стороны трассы, выхватив фарами танцующие снежинки, к воротам завода подкатила темная «Волга». Машина остановилась. Из нее грузно, с осторожностью опытного хищника, выбрался человек в длинном кожаном пальто и ондатровой шапке.
Семён Ручкин. Он приехал один, как и приказал Штерн. Жадность перевесила инстинкт самосохранения?
Ручкин огляделся, держа правую руку в кармане пальто. Там явно лежал ствол. Он подошел к приоткрытым воротам ангара, пнул их ногой и шагнул в непроглядную темень.
– Первый пошел, – едва слышно прошептал я Кабану.
Прошло ровно пятнадцать минут. Мы лежали, вжавшись в снег. И тут с противоположной стороны завода, со стороны леса, появились две белые тени.
Они двигались профессионально. Без шума, перебежками, сливаясь с местностью. Это были те самые «чистильщики» Штерна. Бывшие военные. Они подошли к задней стене ангара и растворились в проеме выбитого окна.
Капкан захлопнулся. Звери оказались в одной клетке.
Я затаил дыхание. Тишина перед бурей всегда самая тяжелая.
И буря грянула.
Сначала раздался приглушенный крик. Затем – сухой, хлесткий выстрел. За ним еще один. Пистолеты били с глухим эхом. Потом загрохотало по‑настоящему. Ручкин оказался не мальчиком для битья. Бывший вертухай почувствовал засаду и открыл ответный огонь.
Вспышки выстрелов озаряли щели в кирпичной кладке ангара. Зазвенело бьющееся стекло. Раздался истошный, полный боли вой – кто‑то словил пулю.
– Гендос, началось! – Кабан дернулся, рефлекторно хватаясь за монтировку.
Ну куда он с шашкой‑то против танка?
– Лежать! – рыкнул я. – Ждем Контору!
Выстрелы стихли. Раздался топот бегущих ног. Из центральных ворот, хромая и зажимая плечо, вывалился Ручкин. Он потерял шапку, его кожаное пальто было в крови. В руке он судорожно сжимал пистолет Макарова. Он понял, что хозяин его слил, и теперь инстинкт гнал его прочь, к машине.
Но уйти ему было не суждено.
Лес вокруг лесозавода взорвался светом. Ослепительные лучи армейских прожекторов ударили с трёх сторон, скрестившись на одинокой фигуре бандита. Ночь превратилась в ослепительный, бьющий по глазам день.
Из‑под снега, из‑за деревьев, словно из ниоткуда, выросли люди в защитном камуфляже. Группа захвата КГБ сработала безупречно. Они взяли периметр в кольцо еще до того, как мы приехали. Классно сработали – мои ребята их даже не увидели!
А я? А я вот увидел. Но я‑то знал – куда и как смотреть!
– Бросай оружие! Лицом в снег! Комитет Государственной Безопасности! – громовой голос из мегафона разорвал морозную тишину.
Ручкин ослепленно замер. Он затравленно оглянулся. Поднял пистолет, явно намереваясь продать свою жизнь подороже.
Сухой, короткий треск автоматной очереди раздался без промедления.
Пули ударили Ручкина по ногам. Он вскрикнул, колени подломились, и он мешком рухнул в сугроб. Комитетчик рванул к нему. И вот уже руки заломлены за спину, лязг наручников.
Вторая группа бойцов с фонарями и автоматами наперевес ворвалась в ангар. Оттуда донеслись крики, звуки борьбы и еще пара выстрелов. Через минуту на снег выволокли двух ликвидаторов Штерна. Один был ранен, второй матерился, сплевывая кровь на белый снег.
– Гвардия! – я оглянулся на своих. – Отход! По‑пластунски к машине! Быстро!
Мы попятились, не поднимая голов. Как белые призраки, сливаясь со снегопадом, мы откатились в лес. Ни один прожектор не скользнул в нашу сторону. Смирнов сдержал слово. Он дал нам коридор.
Через десять минут мы уже сидели в ледяной кабине УАЗика. Я завел мотор, и мы рванули по грунтовке, не включая фар, ориентируясь только по памяти и лунному свету.
Шуруп сидел сзади, его трясло от холода и пережитого адреналина.
– Генка… Мы же их слили. Своими руками под пули подвели. А ведь нам платили!
Я резко затормозил. Обернулся к Витьке.
– Запомни раз и навсегда. Это не люди. Это бешеные псы, которые завтра перегрызли бы горло тебе, мне и твоей Люсе ради пары лишних сотен. Мы вычистили эту падаль чужими руками. Это не предательство. Это санитария.
Кабан мрачно кивнул, соглашаясь.
– Командир прав, Витек. Штерн и его кодла – это раковая опухоль. Мы просто помогли хирургу держать скальпель. Что дальше, Гендос?
– Дальше – финал, Серега. Штерн остался один. Без логистики, без силовика. Он голый. И завтра я приду к нему, чтобы забить последний гвоздь в крышку его гроба.
Следующее утро началось с телефонного звонка. Я снял трубку автомата возле общаги.
– Погода проясняется, Гена, – голос майора Смирнова звучал устало, но с нескрываемым торжеством. – Ручкина подлатали немного. Жить будет. Узнав, что Штерн заказал его своим же людям, он сломался. Поет как солист Большого театра. Сдает всё: склады, счета, чиновников. Мы берем Штерна сегодня в полдень. Будем брать жестко.
– Понял вас, Валерий Петрович. – я прищурился от яркого зимнего солнца. – Но у меня есть одна просьба. Дайте мне зайти к нему за десять минут до штурма.
Смирнов помолчал.
– Зачем тебе это? Он же сейчас как загнанный зверь. У него может быть ствол. Это неоправданный риск. Операция и так почти завершена.
– Это нужно мне, товарищ майор. Для закрытия гештальта. Я начал эту партию, я должен сказать ему «шах и мат». Дайте мне десять минут. Как только я выйду из кабинета – начинайте.
Майор тяжело вздохнул.
– Добро. В одиннадцать пятьдесят ты заходишь. Ровно в двенадцать ноль‑ноль мои орлы выносят двери артели. Не подставься, Мордов. Я не хочу писать рапорт о гибели ценного агента.
– Не дождетесь.
Я положил трубку.
До финала оставалось два часа.
В одиннадцать сорок пять я спустился в бункер артели «Красный кожевник». Охраны на входе не было. Вообще. Это был плохой знак. Крысы бежали с тонущего корабля.
Я толкнул дубовую дверь кабинета Штерна.
Теневой миллионер метался по комнате, судорожно запихивая в объемный кожаный саквояж пачки денег, золотые украшения и какие‑то документы. Камин был завален пеплом – он жег бумаги компромата?
Лев Борисович выглядел страшно. Глаза ввалились, волосы растрепаны, дорогой пиджак помят. Он услышал скрип двери и резко обернулся. В его руке блеснул воронёный ствол пистолета.
– Стоять! Кто⁈ – взвизгнул он, наводя ствол на меня.
Увидев меня, он судорожно выдохнул, но ствол не опустил.
– А, Гена… Это ты. Хорошо, что ты пришел!
Он подскочил ко мне, схватил за куртку свободной рукой. От него разило коньяком и пёрло табачищем.
– Гена, всё рухнуло! Ручкин… Эта гнида попалась ментам! Мои люди на Петровке сообщили – он сдал меня! Выложил всё! У нас есть полчаса, максимум час! Бери своих парней, нам нужно прорываться! У меня есть канал на юг, мы уйдем! Я дам тебе долю, ты будешь купаться в золоте! Помоги мне вывезти этот саквояж!
Я смотрел на него сверху вниз. Спокойно, холодно. Старый солдат, перед которым бился в истерике поверженный враг. Я не стал выбивать у него пистолет. Я просто мягко, но непреклонно убрал его дрожащую руку со своей куртки.
– Успокойтесь, Лев Борисович, – мой голос прозвучал тихо, но в нем была такая свинцовая тяжесть, что Штерн замер. – Никто никуда не поедет.
Он непонимающе заморгал.
– Что… что ты несешь? Нам надо бежать!
Я прошел мимо него. Сел в его кожаное кресло за столом. Закинул ногу на ногу. Достал из кармана пачку сигарет, неторопливо прикурил. Выпустил дым в потолок.
– Игра окончена, товарищ Штерн. Капкан захлопнулся. И вы сами в него залезли.
Лев Борисович побледнел так, что стал похож на покойника. Его глаза расширились, когда до его воспаленного мозга начал доходить смысл происходящего.
– Ты… – прошептал он, и револьвер в его руке дрогнул. – Это ты… Это всё ты! Глеб… Пищекомбинат… Засада на Ручкина! Ты сдал нас всех! Ты мусорская крыса!!
Он вскинул пистолет, целясь мне прямо в лицо. Палец побелел на спусковом крючке.