Наладчик. Трилогия (СИ), стр. 82

– Условия Гена мне озвучил, – Вахтанг нахмурился. – Левый товар. Перегрузка. Лев Борисович, я рискую головой.

– Мы все рискуем, – Штерн подался вперед. Его голос стал жестким, гипнотическим. – Мы живем в стране, где честно заработать нельзя. Система душит нас. Мы берем то, что принадлежит нам по праву. Мой товар – это качество. Это деньги. Вы получите свой процент за транзит. Хороший процент. И полную безопасность.

В кабинете повисла тишина. Я сидел неподвижно. Мой мозг работал как вычислительная машина. Я видел, как ломается Вахтанг. Он принимал новые правила игры.

А я знал главное. Я уже передал майору Смирнову все номера фур Штерна. Я дал Конторе полный расклад по маршрутам. КГБ уже плел свою паутину. База Вахтанга станет той самой мышеловкой, в которой Штерн оставит свои зубы.

– По рукам, – Вахтанг тяжело выдохнул. Он поднял бокал с коньяком.

Штерн довольно улыбнулся. Они чокнулись. Звон хрусталя прозвучал как приговор.

Механизм запустился. Двигатель прогрелся и пошел набирать обороты.

На следующий день я приехал в училище. Настроение было вполне себе боевое. Пора было решать проблему с комсоргом.

Игорь Вельтищев перешел красную черту. Он угрожал моей Светочке. Шантажировал меня. Он думал, что может играть с огнем и не обжечься. Ошибка новичка.

Я пнул дверь кабинета Комитета Комсомола ногой. Дверь с грохотом распахнулась.

Игорек вздрогнул. Он сидел за столом, заполнял какие‑то бланки.

– Мордов! Ты что себе позволяешь⁈ Выйди и зайди как положено!

Я закрыл дверь на защелку. Медленно подошел к столу. Оперся на него кулаками.

– Как положено заходят к людям, Игорь. А ты – гнида.

Вельтищев побледнел. Он попытался вскочить, но я жестко положил ладонь ему на плечо. Вдавил обратно в кресло.

– Сидеть.

– Ты… ты ответишь за это! – зашипел комсорг. – Я звоню в райком! Я вас распущу! Я твою девку с работы выкину!

Я усмехнулся. Сунул руку во внутренний карман куртки. Достал серый, невзрачный конверт. Бросил его на стол перед Вельтищевым.

– Открывай. Читай.

Игорек дрожащими руками взял конверт. Достал сложенные листы бумаги. Это были качественные фотокопии. Майор Смирнов работал четко. Контора умеет добывать компромат.

Глаза комсорга забегали по строчкам. Его лицо из бледного стало пепельно‑серым. Губы задрожали.

Там была выписка из его закрытого личного дела. Рапорт КГБ по МГИМО. Подробный отчет о его валютных махинациях с иностранными студентами. Показания свидетелей. И самое главное – его собственная подписка о сотрудничестве с органами. Игорек был мелким стукачом. Сексотом. Его выперли из института за жадность, а теперь он пытался строить из себя идейного вождя.

– Откуда… откуда это у тебя? – прошептал он, роняя листы на стол.

– Из леса вестимо, – я забрал бумаги, аккуратно убрал обратно в конверт. – У меня длинные руки, Игорь. Очень длинные.

Я обошел стол. Встал у него за спиной. Наклонился к самому уху.

– Значит так, гнида. Ты больше никогда. Слышишь? Никогда не смеешь произносить имя Светланы. Если ты хотя бы косо посмотришь в сторону рыбного отдела – эти бумаги лягут на стол первому секретарю райкома. А копии полетят в партком. Твоя карьера закончится на лесоповале в тайге. Ты будешь валить кедры двуручной пилой. Один! Дошло?

Он судорожно закивал. Пот катился по его лицу градом.

– Понял… Я всё понял, Гена… Я не буду…

– Вот и умница, – я похлопал его по щеке. – А теперь о приятном. Завтра вечером наш концерт в ДК Железнодорожников. Тексты я утверждать не буду. Мы будем играть то, что хотим. А ты будешь сидеть в первом ряду. Будешь хлопать в ладоши и улыбаться. Будешь изображать гордость за передовую комсомольскую молодежь. Справишься с ролью?

– Справлюсь… – пропищал он.

– Отлично. Работай, комсорг.

Я вышел из кабинета. Дышать стало легко. Я вырвал ему ядовитые зубы. Тыл был обеспечен. Никто больше не угрожал Свете.

Оставалось только ударить по струнам.

ДК Железнодорожников был пафосным, нафталиновым местом. Бордовые бархатные шторы, тяжелые люстры под потолком, скрипучий дубовый паркет. Запах пыли и советского официоза.

В зале собралось человек триста. Местная молодежь, работяги, комсомольский актив. В первом ряду, как я и обещал, сидел бледный, потный Игорь Вельтищев. Рядом с ним несколько серьезных дядей из райкома.

Светочка сидела в пятом ряду. На ней было новое красивое платье. Она смотрела на сцену сияющими глазами.

Кабан и Михан стояли по краям сцены. Мрачные, здоровые. Настоящая служба безопасности. Слава Джими колдовал за своим пультом. Он притащил сюда лучшую аппаратуру. Огромные колонки угрожающе чернели по краям рампы.

Мы вышли на сцену.

Давид сел за барабаны. Витька Шуруп перекинул ремень басухи. Я подошел к микрофону. Взял свою самопальную электрогитару.

В зале стоял гул. Люди ждали ВИА «Голубые гитары» или что‑то в этом духе. Они ждали песен про стройки и любовь к родине.

Я посмотрел на Игоря в первом ряду. Подмигнул ему. Он нервно сглотнул.

– Добрый вечер, товарищи! – мой голос ударил из колонок, заставив пыль посыпаться с бархатных штор. – Сегодня мы сыграем вам правду. Песню о тех, кто дергает за ниточки. Песню о кукловодах.

Я кивнул Давиду.

Четкий, жесткий ритм прорезал тишину зала. Я ударил по струнам. Мощный, перегруженный фуззом гитарный рифф взорвал акустику ДК.

Это была не эстрада. Это был чистый, первобытный драйв. Машина Времени. «Марионетки». Андрей Макаревич напишет этот хит через несколько лет. Но сегодня эта песня должна была стать гимном моего поколения.

– Лица стерты, краски тусклы! – мой голос, хриплый и злой, полетел в зал. – То ли люди, то ли куклы! Взгляд похож на взгляд, а тень на тень!

Шуруп рвал струны на басу. Звук был тяжелым, качающим.

Зал оцепенел. Дяди в костюмах в первом ряду вытянули шеи. Они не понимали. Текст бил прямо по их системе. По их укладу жизни.

– Я устал и отдыхаю. В балаган вас приглашаю. Где куклы так похожи на людей!

Я шагнул к краю сцены. Навис над первым рядом. Мой взгляд вонзился в потеющего комсорга.

– Арлекины и пираты, циркачи и акробаты! И злодей, чей вид внушает страх!

Я рубил аккорды. Энергия сцены текла по венам. Я видел, как молодежь в задних рядах начинает качать головами в такт. Как просыпается в них живая искра. Они узнавали себя. Они узнавали своих начальников.

– Волк и заяц, тигры в клетке. Все они марионетки! В ловких и натруженных руках!

Припев взорвал зал. Звук был таким плотным, что дрожали стекла в огромных окнах ДК.

Игорь Вельтищев сидел ни жив ни мертв. Он понимал, что это идеологическая диверсия. Но он ничего не мог сделать. Он был на крючке.

– Кукол дергают за нитки, на лице у них улыбки! – ревел я в микрофон. – И играет клоун на трубе! А в процессе представленья создается впечатленье, что куклы пляшут сами по себе!

Я выдал длинное, визжащее соло на гитаре. Пальцы летали по грифу. Музыка рвала цепи. Музыка ломала шаблоны.

Когда прозвучал последний аккорд, в зале повисла гробовая тишина. Люди переваривали услышанное. Дяди из райкома сидели с открытыми ртами.

И тут галерка взорвалась.

Свист. Овации. Топот ног. Молодежь вскочила с кресел. Они кричали, аплодировали. Это был восторг освобождения.

Игорь Вельтищев, подчиняясь стадному инстинкту и страху перед моим компроматом, медленно поднял руки. Начал хлопать. За ним неуверенно захлопали партийные функционеры.

Мы победили. Мы сломали их на их же территории.

Я отложил гитару. Спустился со сцены. Подошел к пятому ряду. Света стояла, прижимая руки к груди. Ее глаза сияли так ярко, что могли бы осветить весь этот темный город.

Я взял ее за руку.

– Пойдем отсюда. Здесь становится душно.

Мы вышли на улицу.

Ночной мороз обжег щеки. Снег искрился под светом фонарей. Тишина казалась оглушительной после грохота динамиков.

Света прижалась ко мне. Спрятала замерзший нос в воротник моей куртки.