Наладчик. Трилогия (СИ), стр. 78
Я лежал в сугробе на небольшом пригорке метрах в ста от нужных ворот. Рядом со мной, тяжело сопя, лежал Кабан. На нас были белые маскхалаты, добытые через прапорщика в ДОСААФ. В руках я сжимал мощный армейский бинокль.
Холод пробирал до костей, но я почти не чувствовал его. Охота началась.
– Гендос, – клацая зубами, прошептал Кабан. – А мы тут зачем мерзнем? Штерн же дома остался. Пусть менты сами разбираются.
– Мы здесь для контроля, Серега, – не отрываясь от бинокля, ответил я. – В нашем деле доверять нельзя никому. Даже Конторе. Я должен своими глазами увидеть, как захлопнется капкан. Если что‑то пойдет не так, мы должны быть готовы прикрыть свои задницы.
Во дворе дачи уже стояли три машины. Две «Волги» и один новенький ВАЗ‑2101, только‑только сошедший с конвейера в Тольятти. Южные гости прибыли вовремя. Ждали только главного инвестора. Того, кто должен был дать отмашку на распил нелегального пирога.
Холод пробирался под маскхалат. Я пошевелил пальцами ног в ботинках. Газеты работали, но мороз брал свое. Кабан рядом тихонько матерился, согревая дыханием озябшие руки.
И вот, наконец, на лесной дороге блеснули фары. Свет выхватил из кромешной тьмы кружащиеся снежинки. Черная «Волга» Штерна медленно, словно крадучись, подкатила к кованым воротам.
– Едут, – шепнул я. – Смотри в оба, Серега. Сейчас начнется кино.
Ворота тяжело поползли в стороны. Их открывал какой‑то амбал в тулупе. «Волга» въехала на территорию дачи. В свете дворовых фонарей я четко увидел Глеба Самойловича. Он стоял возле дверей с радостной улыбкой.
Машина с шофёром Штерна заехала на территорию. Водитель знакомый, поэтому не вызывает подозрений. А сзади, в тени задернутых шторок, виднелся силуэт в знакомом дорогом пальто и шляпе. Подсадная утка.
Автомобиль остановился. Глеб открыл дверь. Он уже предвкушал коньяк, баню и легкие деньги. Он даже успел что‑то сказать.
И в этот момент лес взорвался.
Из‑за поворота, ломая кусты и сминая молодые сосенки, вылетели два крытых армейских «Урала». Они ударили по тормозам, наглухо перекрывая выезд. Фары‑искатели ударили по фасаду дачи, превратив ночь в ослепительный день.
– Работает КГБ! Оружие на снег! Лицом в землю! – громовой голос из мегафона разорвал тишину Серебряного Бора.
Из кузовов посыпались бойцы. Они двигались четко, без лишней суеты. Спецура брала периметр в жесткое кольцо.
Но южные гости оказались не робкого десятка. Они привезли с собой не только деньги. Они привезли стволы. И сдаваться просто так не собирались.
В окне второго этажа сверкнула яркая вспышка. Сухой, трескучий звук выстрела ударил по ушам. Зазвенело разбитое стекло. Пуля срикошетила от капота чекистского «Урала».
– Ах ты ж твою мать! – охнул Кабан, вжимаясь лицом в снег. – Гендос, они шмаляют!
– Я предупреждал Смирнова, – хладнокровно ответил я, не отрываясь от бинокля. – Барыги с юга без пушек на такие стрелки не ездят. Смотри и учись, как работает государство.
Спецназ ответил мгновенно. Без сантиментов. Длинная автоматная очередь прошила окно второго этажа. Кирпичная крошка брызнула во все стороны. Кто‑то внутри истошно завопил.
Дверь дачи распахнулась. Двое кавказцев попытались прорваться к машинам. В руках у них блестели пистолеты. Они палили на бегу, вслепую, просто в сторону ослепляющих прожекторов.
Один из чекистов упал на колено. Короткая, расчетливая очередь и… Первый беглец споткнулся, словно налетел на невидимую стену. Он выронил ствол и рухнул лицом в сугроб. Второй затормозил, бросил пистолет и поднял руки вверх. Жить захотелось.
А что же наш герой Глеб Самойлович?
Он так и застыл возле открытой двери «Волги». Выстрелы лишили его дара речи и способности соображать. Он стоял, подняв свои пухлые ручки, и мелко, жалко трясся. Дорогая пыжиковая шапка слетела в снег.
Двое оперов подлетели к нему. Сбили с ног жестокой подсечкой. Заломали руки за спину. Защелкнули браслеты.
– Я не при делах! – визжал Глеб, глотая снег. – Мужики, вы не того берете! Хозяина нет!
– Разберемся, кто тут хозяин, – гаркнул опер, рывком поднимая его на ноги.
Подсадную утку тоже выволокли из машины и уложили мордой в плитку. Бойцы ворвались в дом. Оттуда донеслись крики, звон посуды, глухие удары. Спецура работала грубо, но эффективно. Упаковывали всех: и барыг, и охрану, и визжащих девочек по вызову.
Спустя десять минут всё стихло. Во дворе лежали связанные фигуранты. Из дома выносили коробки с деньгами и оружие. Смирнов сдержал слово. Операция прошла молниеносно.
Я опустил бинокль. Мой план сработал идеально.
– Уходим, Серега, – я похлопал Кабана по плечу. – Концерт окончен. Пора забирать гонорар.
Мы отползли вглубь леса. Сняли маскхалаты. Вышли на трассу и поймали попутку до города. Всю дорогу Кабан молчал. Он переваривал увиденное. Одно дело махать кулаками в подворотне. И совсем другое – видеть, как работает настоящая государственная машина по уничтожению криминала. Это поистине впечатляло.
На следующий день я снова спускался в бункер Штерна.
В «Красном кожевнике» стояла могильная тишина. Охранники на входе выглядели бледными и нервными. Шмонали меня так, будто искали атомную бомбу.
Я зашел в кабинет.
Лев Борисович сидел в кресле. Он словно постарел на десять лет за одну ночь. Лицо серое, под глазами мешки. Руки дрожат. Рядом мрачной тенью стоял Ручкин.
Я сел на диван. Молча.
Штерн поднял на меня воспаленные глаза.
– Ты был прав, Гена, – его голос дребезжал. – Ты, мать твою, был прав.
Он схватил со стола стакан с коньяком, выпил залпом.
– Глеб… Эта гнида. Эта крыса. Менты взяли их всех. Дачу штурмом брали. Стрельба была. Южных повязали. Глеба тоже взяли. И знаешь что?
Штерн нервно рассмеялся. Смех был похож на карканье.
– Мои люди в органах шепнули… Глеба повезли не в Петровку. Его повезли прямиком на Лубянку! Его пасли! Он реально сливал информацию. Если бы я туда поехал… Если бы ты меня не остановил…
Он закрыл лицо руками.
– Меня бы расстреляли, Гена. По совокупности. Хищение, контрабанда, валюта. К стенке бы поставили.
Я сохранял абсолютное спокойствие. Ни один мускул на моем лице не дрогнул. Я играл свою роль до конца.
– Лев Борисович, – я заговорил ровным, уверенным тоном. – Я вам говорил: моя гвардия землю роет. Мы слышим то, чего не слышат другие. Петров заигрался. Решил, что самый умный. Хотел сдать вас и сесть на ваше место. Но теперь он будет петь песни следователям Комитета.
Ручкин скрипнул зубами.
– Достать бы эту падлу в камере. Заточку ему в бок.
– Не достанешь, Семен, – я покачал головой. – На Лубянке свои порядки. До него не дотянуться. Да и не нужно. Пусть поет. Без вас он никто. Главное – вы на свободе. А дыры в логистике мы залатаем.
Штерн отнял руки от лица. Он посмотрел на меня. Взгляд его изменился. В нем больше не было снисходительности. В нем была почти мистическая вера в меня. Я спас ему жизнь. Я вытащил его из‑под расстрела. Для него я стал пророком.
– Гена, – он встал. Подошел к сейфу. Повернул ключ. – Я никогда не забываю тех, кто делает мне добро.
Он вытащил из сейфа плотный бумажный сверток. Подошел ко мне. Положил сверток на журнальный столик.
– Здесь пять тысяч.
Пять тысяч рублей. В семидесятом году это была новенькая «Волга». Или кооперативная квартира. Для восемнадцатилетнего студента ПТУ это было состояние, от которого можно сойти с ума.
Я даже не моргнул. Спокойно взял сверток. Убрал во внутренний карман куртки.
– Благодарю, Лев Борисович. Гвардия оценит вашу щедрость. Мы купим нормальную экипировку. Нам нужны мотоциклы. Мы должны быть мобильными.
– Покупайте что хотите, – Штерн махнул рукой. – Ты теперь мой главный человек по улице. Глеба нет. Его место свободно. Но логистикой ты заниматься не будешь. Твое дело – безопасность. Зачисти мне район до блеска. Чтобы ни один мент, ни один барыга без твоего ведома не вздохнул. Баксана добей. Сровняй с землей.