Наладчик. Трилогия (СИ), стр. 68
– Вы правы, Лев Борисович, – я осторожно вступил в разговор. – Система неповоротлива. Но система имеет силу. И против нее в лоб не попрешь. Нужно быть гибче.
– Вот! – Штерн радостно указал на меня пальцем. – Гибче! Именно это слово! И ты, Гена, показал эту гибкость. Твоя дружина – это идеальный щит для кое‑чего нужного. Давай, выпьем!
Застолье продолжалось. Алкоголь тек рекой. Мужик, уединявшийся с Машей, вернулся за стол, красный, потный и довольный. Атмосфера стала расслабленной.
В какой‑то момент Штерн хлопнул в ладоши.
– Гена! Мне докладывали, что ты не только кулаками махать умеешь. Говорят, ты в местном ДК фурор устроил. Музыку играешь западную, голос у тебя правильный. А ну, спой нам! Душа просит искусства!
Один из подручных тут же вскочил и принес из угла хорошую, дорогую испанскую акустическую гитару «Кремона». Положил мне на колени.
Я не стал ломаться. Взял инструмент. Провел по нейлоновым струнам. Звук был бархатным. Я задумался на секунду. Что спеть этим людям? Блатняк? Про зону и матушку? Нет. Они мнят себя хозяевами жизни, борцами с системой. Им нужна другая песня. Им нужна жесткая философская правда.
Мой выбор пал на «Алису». Константин Кинчев напишет эту вещь еще очень нескоро. Но ее посыл идеально ложился на этот дымный, пропитанный коньяком и пивом вечер в подмосковной бане.
Я взял жесткий, ритмичный аккорд. Ударил по струнам. Мой голос, низкий и хриплый, заполнил комнату отдыха.
Штерн замер с кружкой у рта. Присутствующие притихли. Я набирал ритм.
Я ударил по деке ладонью, задавая барабанный бит. Голос сорвался на агрессивный, рычащий хрип. Тот самый, кинчевский драйв.
– И заревели истошно глотки:
«Всех причесать!»
И глохли тонкие перепонки:
«Лечь! Встать!»
Слова били их прямо в нужный нерв. «Всех причесать» – это была их главная боль. Советская уравниловка, которая не давала им выделяться своими миллионами. «Лечь! Встать!» – ненавистные приказы партии и ОБХСС. Я пел о системе, которая давит личность.
Я закончил песню резким, глухим ударом по струнам.
В бане повисла звенящая тишина. А потом они взорвались.
Двое засвистели. Мужик с красным лицом стучал кулаком по столу.
– Точно! Бляха‑муха, как же точно спел! – орал он. – Всех причесать хотят, суки! Под одну гребенку!
– Мощно! Какая силища! – Штерн захлопал в ладоши. Глаза его горели искренним восторгом. – Как же здорово, что у нас подрастает такое поколение! Поколение, которое видит правду и не боится о ней кричать!
Он вскочил. Схватил со стола пузатую, запотевшую бутылку элитной «Столичной». Быстро плеснул до краев в две хрустальные рюмки.
– Гена! – он протянул мне ледяную рюмку. – Ты наш человек. Стержень в тебе есть железный. Твои люди доказали, что умеют держать район в чистоте. Баксан – грязь. Я его солью. Мне нужны такие люди, как ты.
Он поднял рюмку на уровень глаз.
– Я предлагаю тебе работу, Гена. Работу на меня. Твои ребята будут обеспечивать безопасность моих цехов. Охранять грузы. Решать вопросы на улицах. Заработаете столько, сколько вашим мастерам в ПТУ за всю жизнь не снилось. Будете ездить на своих машинах, носить фирму. А если менты прижмут – я выкуплю. У меня везде свои люди.
Штерн смотрел на меня в упор. Это был момент истины. То, ради чего меня внедрял Смирнов.
Я медленно поднял рюмку. Стекло обожгло пальцы холодом. Я посмотрел в глаза теневому миллионеру.
– За взаимовыгодное сотрудничество, Лев Борисович, – я коротко чокнулся с ним.
Я опрокинул ледяную водку в горло. Она обожгла пищевод, упала в желудок горячим комком.
– Значит, согласен?
– Согласен, – выдохнул я, ставя пустую рюмку на стол.
Штерн довольно рассмеялся и выпил свою. Его люди одобрительно загудели.
Ловушка захлопнулась. Я шагнул в самое сердце криминальной империи.
Ночью, когда черная «Волга» везла меня обратно в Москву, я смотрел в темное окно на пролетающие мимо снежинки. Я стал частью банды. Я дал согласие. Теперь каждый мой шаг будет под контролем. Одно неверное слово, один косой взгляд – и меня закопают в лесу под Можайском.
Глава 9
«Если зимой навесной замок на гараже намертво замерз и ключ не лезет в скважину, не вздумайте лить туда кипяток. Вода остынет, и замок превратится в монолитную глыбу льда. Сверните в тугую трубочку кусок газеты, подожгите и направьте пламя прямо на корпус замка. Пара минут – и механизм оттает. А если под рукой есть тормозная жидкость, капните на ключ. Химия сделает свое дело, и замок сдастся без боя. Главное – смекалка и правильный подход к железу».
Маленькие хитрости
Снег в Москве повалил в начале декабря. Крупные, пушистые хлопья лениво падали на серый асфальт, мгновенно превращаясь в грязную жижу под колесами редких машин. Я стоял у окна в кабинете Льва Борисовича Штерна и смотрел на эту унылую картину.
Кабинет располагался в глубоком, хорошо замаскированном подвале под официальной вывеской артели инвалидов «Красный кожевник». Наверху стучали старые швейные машинки и пахло дешевым столярным клеем. Здесь же, в бункере теневого миллионера, царил совсем другой мир. Мягкий кожаный диван, импортный бар, тяжелые дубовые панели на стенах. В воздухе плавал аромат дорогого коньяка и хорошего трубочного табака.
Штерн сидел за массивным столом, перебирая какие‑то бумаги. Золотая оправа его очков тускло поблескивала в свете настольной лампы.
– Значит, договорились, Гена, – вкрадчиво произнес он, не поднимая глаз. – Твои парни молодцы. Размяли кости Баксану, очистили район. Я ценю инициативу. Но одно дело – гонять уличную шпану с красными повязками на рукавах, и совсем другое – работать на меня. Мне нужны люди, которые умеют переступать черту. Люди, которые не побегут к участковому Сидорчуку, когда запахнет жареным.
Я повернулся к нему. Засунул руки в карманы брюк.
– Лев Борисович, мы черту давно перешагнули. Баксановские урки до сих пор кровью харкают. Мои пацаны готовы к серьезной работе.
– Слова, Гена. Всего лишь слова, – Штерн отложил бумаги. Посмотрел на меня долгим, пронзительным взглядом. – Я должен знать, что могу доверять тебе серьезные суммы и товар. Мне нужна гарантия. Доказательство преданности. Кровью или делом.
Он встал, подошел к бару. Плеснул коньяк в два пузатых бокала. Протянул один мне.
– Есть один человечек. Цеховик из соседнего района. Фамилия его Гуревич. Жадная, беспринципная тварь. Он решил, что может кинуть меня на крупную партию импортной фурнитуры. Взял товар и отказался платить. Сказал, что у него «крыша» в ОБХСС крепче моей.
Штерн сделал глоток, поморщился.
– Гуревича надо проучить. Бить ему морду бессмысленно – побежит жаловаться мусорам. У него есть слабость. Его машина. Черная «Волга» ГАЗ‑24. Новенькая, экспортный вариант. Он над ней трясется больше, чем над родной женой.
– Вы хотите, чтобы мы ее сожгли? – спокойно спросил я, пригубив коньяк.
– Жечь – это варварство. И глупость, – Штерн покачал головой. – Машину надо забрать. Угнать из его личного гаража. Кооператив «Светофор» в Тушино. Сегодня ночью сможете сделать? Пригоните ее в мой отстойник на окраине. Там мы ее перекрасим, перебьем номера и отправим на Кавказ. Гуревич поймет намек, а ты, Гена, докажешь мне свою преданность. И получишь первый солидный гонорар для своей гвардии. Ну как? Справитесь? Или комсомольская совесть не позволяет чужое имущество трогать?
Я усмехнулся. Поставил бокал на стол.
– Скиньте адрес кооператива и номер гаража. И ключи от отстойника.
Штерн довольно улыбнулся. Ловушка захлопнулась. Для него я становился повязанным криминалом. Для меня это был прямой пропуск в его ближний круг. Майор Смирнов будет в восторге.