Наладчик. Трилогия (СИ), стр. 132

Я не стал церемониться. Короткий, резкий удар ребром ладони по запястью амбала. Тот охнул, инстинктивно отдернув руку. Второй попытался схватить меня за плечо, но я уже шагнул вперед, жестко вдавив два пальца в болевую точку на его шее под челюстью. Амбал поперхнулся и осел на стул, пуская слюни.

– Я не в библиотеку. Я в читальный зал, – процедил я, проходя мимо них.

Никто в катране даже не обернулся на шум. Здесь не любили лезть в чужие дела.

Я медленно шел между столами, сканируя лица. И наконец увидел его.

Илья Фокусник сидел за дальним столом, играя в секу с двумя мрачными типами кавказской наружности. На нем был тот самый светлый импортный пиджак. Его длинные, изящные пальцы виртуозно тасовали колоду. На столе перед ним высилась внушительная горка купюр. Он был в своей стихии, уверенный и наглый.

Я подошел к столу. Встал прямо за спиной Фокусника.

Один из кавказцев поднял на меня недовольный взгляд.

– Эй, пацан. Мешаешь. Сквозняк от тебя.

Я не обратил на него внимания. Я положил свою тяжелую руку на плечо Фокусника. И слегка, почти ласково, надавил большим пальцем на впадину возле ключицы.

Илья вздрогнул, как от удара током. Карты брызнули из его рук веером, рассыпаясь по зеленому сукну. Он медленно, с ужасом повернул голову.

Увидев мое лицо, он побледнел так, что стал сливаться с цветом своего костюма. В его глазах мгновенно проступил животный, липкий страх. Он помнил меня. Он знал, на что я способен.

– Гена… – пролепетал он, пытаясь отодвинуться, но моя рука держала его как в тисках. – Я… я думал, ты занят в райкоме…

– Я всегда найду время для старых друзей, Илюша, – мой голос был тихим, ровным, но от этого тона кавказцы за столом переглянулись и благоразумно убрали руки со стола. Они почувствовали запах смерти.

Я наклонился к самому его уху.

– Три тысячи рублей. Взнос за «Жигули» экспортного варианта. Сегодня днем. На Автозаводской. Ничего не вспоминаешь?

Фокусник судорожно сглотнул. Капелька пота скатилась по его виску.

– Гена… Мля буду, я не знал! Я не знал, что это твой тесть! Мужик сам подошел, сам деньги сунул… Это всего лишь моя работа, Гена! Ничего личного!

– Ты нарушил договор, Илья, – я чуть сильнее надавил на болевую точку. Фокусник тихо заскулил. – Я запретил тебе пастись на моих людях и на моем районе. Ты решил, что умнее всех?

– Я всё верну! До копейки верну! – зачастил он, лихорадочно сгребая деньги со стола трясущимися руками. – Вот, здесь три тысячи! Возьми всё! Только не ломай пальцы, Гена, умоляю! Это мой хлеб!

Я жестко перехватил его руку. Сгреб пачку денег целиком. Быстро пересчитал. Четыре тысячи.

– Три тысячи – это долг Юрию Ивановичу, – я сунул деньги во внутренний карман. – Еще тысяча – это штраф за моральный ущерб и за слезы моей девушки. А теперь слушай сюда, маг и чародей.

Я рывком поднял его со стула, заставив вытянуться во фрунт.

– Ты думаешь, ты откупился? Нет, Илюша. Ты теперь мой вечный, пожизненный должник. Если я узнаю, что… если ты еще раз обманешь простого работягу в моем районе… Я лично отрежу тебе твои красивые пальцы секатором. И буду резать по одному пальцу в день. Ты меня понял?

Фокусник мелко, часто закивал, не смея даже дышать.

– Понял, Гена. Всё понял. Буду как штык. Клянусь мамой.

– Маму не трогай, – я брезгливо оттолкнул его. Он плюхнулся обратно на стул, тяжело дыша.

Я развернулся и пошел к выходу. Спина была прямой. Игроки расступались передо мной, как перед призраком. Никто не проронил ни слова.

Справедливость была восстановлена. Тыл защищен. Деньги вернулись в семью.

Но это была лишь прелюдия. Настоящая война ждала меня впереди. Я вышел из катрана в теплую летнюю ночь, сел на такси и поехал на окраину Каширки.

Глава 13

«Если у вас на полированной мебели или на лакированном капоте автомобиля появилось несмываемое пятно от древесной смолы или птичьего помета, не трите его бензином – испортите лак. Советский автолюбитель знает: нужно положить на пятно тряпочку, обильно смоченную в горячей мыльной воде с добавлением пары капель нашатыря. Пятно размякнет и сойдет само, не оставив следа. В большой номенклатурной политике правила те же: любую намертво прикипевшую к вашему делу номенклатурную „грязь“ нужно сначала размягчить химией страха, а потом аккуратно стереть, не повредив собственную репутацию».

Маленькие хитрости

Конец июня тысяча девятьсот семьдесят первого года плавил Москву, превращая её в гигантскую раскаленную духовку. Асфальт на Садовом кольце поплыл, цепляясь за подошвы ботинок черными, липкими нитями. Тополиный пух, этот вечный проклятый спутник столичного лета, лез в глаза, забивался в носоглотку и скатывался вдоль бордюров в пушистые, пожароопасные валики.

Мир вокруг бурлил, как перегретый котел. За океаном, в Штатах, разгорался невиданный скандал – газеты продолжили печатать секретные «Документы Пентагона», наглядно демонстрируя всему свету, как американское правительство годами нагло и цинично врало собственному народу о реальных потерях и истинных целях во Вьетнаме. В Чили Альенде национализировал медные рудники, играя на нервах Вашингтона. А в Париже хоронили Джима Моррисона, чье сердце не выдержало коктейля из героина и славы.

Но здесь, в Советском Союзе, люди жили другими, куда более высокими материями. Вся страна, затаив дыхание, не отходила от радиоприемников и пузатых черно‑белых телевизоров «Рекорд».

Я сидел в своей комнате в общаге. Окно было распахнуто настежь, но спасительного сквозняка не предвиделось. На столе шипела старенькая радиола.

– … Спускаемый аппарат космического корабля «Союз‑11» совершил успешную и мягкую посадку в заданном районе! – голос Юрия Левитана, казалось, вибрировал от нескрываемой, подлинной гордости. – Космонавты товарищи Георгий Добровольский, Владислав Волков и Виктор Пацаев чувствуют себя отлично! Родина приветствует своих героев, завершивших первую в мире многодневную вахту на орбитальной станции «Салют»!..

Я откинулся на спинку скрипучего стула, закрыл глаза и с шумом, до самого дна легких, выдохнул. Руки мелкой дрожью отреагировали на спад колоссального напряжения, которое я носил в себе последние несколько недель.

В моей прошлой, навсегда сгоревшей в 2026 году жизни, тридцатое июня 1971 года было черным днем. Днем траура. Тогда, из‑за преждевременно открывшегося вентиляционного клапана на высоте ста пятидесяти километров, из спускаемого аппарата ушел весь воздух. Трое здоровых, сильных мужиков задохнулись в вакууме, не дотянув до спасительной земли.

Но в этой реальности всё пошло иначе.

Еще в мае, во время той самой исторической поездки в правительственном ЗИЛе с Александром Николаевичем Шелепиным, когда я предупреждал его о грядущих торфяных пожарах, я бросил на чашу весов свой самый рискованный козырь. Я сказал ему про клапан. Сказал, что у меня есть абсолютная, стопроцентная оперативная информация о конструктивном дефекте дыхательной вентиляции на кораблях серии «Союз».

Железный Шурик мне поверил. И, видимо, задействовал весь свой оставшийся ресурс в КГБ и Военно‑промышленной комиссии, чтобы заставить конструкторов перетряхнуть чертежи и ввести дублирующие системы контроля герметичности перед самой отстыковкой. И это сработало. Черт возьми, это сработало! Три жизни, три настоящих русских героя были вырваны из лап костлявой.

Я посмотрел на свои руки. Молодые, сильные, в мелких мозолях от гаечных ключей и гитарных струн.

«Значит, я здесь не только для того, чтобы уличной шпане челюсти ломать, – подумал я, и внутри разлилась теплая, тяжелая волна осознания собственной правоты. – Значит, можно менять ход истории. Можно и нужно».

Дверь в комнату с треском распахнулась, прервав мои философские размышления. На пороге стоял запыхавшийся Витька Шуруп. Его очки съехали набекрень, а на лбу блестели капли пота.