Наладчик. Трилогия (СИ), стр. 127
Наш Молодежный Экспериментальный Центр, вычищенный до блеска и гудящий от молодой энергии, подвергся атаке. И это была не уличная шпана с арматурой, против которой мои парни умели работать безупречно. На нас пошла в наступление та самая бюрократическая, номенклатурная гидра, которую я так надеялся обойти. Стас Морозов, мажор из ЦК ВЛКСМ, не простил мне унижения. Он решил раздавить нас по закону.
Я влетел в здание бывшего кинотеатра «Авангард» около двух часов дня. В фойе было неестественно тихо. Не гудели паяльники в радиокружке Шурупа, не слышались хлесткие удары тел о борцовские маты на втором этаже.
Возле раздевалки стоял Кабан. Его здоровенные кулаки то сжимались, то разжимались, а лицо приобрело багровый оттенок, предвещающий кому‑то скорую челюстно‑лицевую операцию. Рядом переминался с ноги на ногу бледный Михан.
– Что стряслось? – я подошел к ним, не снимая куртки. – Почему мертвая тишина?
– Комиссия, Гендос, – процедил сквозь зубы Кабан, мотнув головой в сторону тяжелых дверей актового зала. – Приперлись минут сорок назад. Человек шесть. С бумажками, с портфелями. Из райкома, из горкома и парочка вообще мутных, вроде как из инспекции по культуре. Выгнали пацанов на улицу. Сейчас Джими в подвале прессуют.
Мои челюсти рефлекторно сжались. Началось.
Я толкнул дверь и пошел по гулкому коридору к студии. Голоса я услышал еще на подходе.
– … это вопиющее нарушение всех норм противопожарной и идеологической безопасности! – вещал высокий, гнусавый тенор. – Что это за кустарщина? Откуда у вас, молодой человек, импортные звукозаписывающие устройства? Вы осознаете, что это незаконное использование радиоэлектронных средств?
Я шагнул в подвал.
Картина маслом. Слава Джими, в своей неизменной пацифистской футболке, сидел на комбике, вжав голову в плечи. Его круглые ленноновские очки сползли на нос. А над ним нависали проверяющие.
Трое в одинаковых серых костюмах, пахнущих нафталином и потом, усердно что‑то строчили в блокноты. А в центре композиции, по‑хозяйски расхаживая между нашими микрофонными стойками, находился он.
Аркадий Борисович Зильбер.
Я узнал его сразу по описаниям Славы.
Значит, всё‑таки явились… Ну да, ведь наша первая встреча была весьма драматичной!
В тот зимний день я направился в ДК. В подвале Славы Джими стоял дым коромыслом. Группа «Гром» репетировала новую композицию.
Но не успел я спуститься по ступеням, как увидел у дверей подвала незнакомого человека.
Ему было около тридцати. Холеный, в дорогом импортном вельветовом пиджаке, с американскими сигаретами «Мальборо» в руках. На лице – ленивая улыбка представителя золотой молодежи.
– Ты Мордов? – он выпустил струю дыма, преграждая мне дорогу.
– Допустим. А ты кто такой, чтобы у меня на пороге дымить?
– Станислав Морозов. Заведующий отделом ЦК ВЛКСМ, – он достал из кармана красную книжечку, махнул ей перед моим носом. – А ты борзый, как мне и докладывали. Слушай сюда, Слесарь. Ваша музыкальная самодеятельность дошла до верхов. Песенки у вас… с душком. Но звучат.
Морозов шагнул ко мне вплотную. От него несло элитным алкоголем.
– Я могу стереть вашу группу в порошок. А могу сделать вас звездами всесоюзного масштаба. Поедете на фестивали в ГДР, в Болгарию. Будете кататься в масле. Но для этого вы переходите под мое личное кураторство. Тексты будете согласовывать с Аркадием Зильбером из Минкульта, он же будет числиться соавтором. А концерты будет организовывать мой отдел. Процент пойдёт 70 на 30 в мою пользу. Понял расклад?
Я смотрел на этого лощеного мажора, который думал, что держит бога за бороду. Он еще не знал, что встал на пути у асфальтового катка.
– Понял, Стасик, – я мягко, но стальной хваткой взял его за лацканы вельветового пиджака и слегка приподнял на носках. Глаза аппаратчика округлились. – А теперь ты пойми. Мои песни Зильбер будет переписывать только после того, как у него новые пальцы вырастут. И если ты, гнида канцелярская, еще раз сунешься в мой ДК с такими предложениями, я заставлю тебя съесть твою хренову корочку без соли.
Я отшвырнул его к стене.
– Свободен.
Морозов, побледнев от бешенства и унижения, поправил пиджак.
– Ты пожалеешь об этом, Мордов. Ты даже не представляешь, с кем ты связался. Я вас раздавлю. Всех раздавлю, как клопов.
– Давилка не выросла, рэкетир доморощенный, – хмыкнул я вответ.
Он развернулся и быстро пошел вверх по лестнице.
Я спустился в подвал. Музыка грохотала. Мои пацаны рубили рок‑н‑ролл.
И вот теперь Зильбер здесь! Композитор‑плагиатор, функционер от культуры. Ему было под пятьдесят. Ухоженный, полноватый, в дорогом костюме из импортной шерсти. На мизинце правой руки блестел массивный золотой перстень с агатом. От него за версту несло французским коньяком и сладковатым, приторным парфюмом, который перебивал даже наш стойкий запах канифоли. Настоящий эстрадный мафиози эпохи развитого социализма.
– А тексты? Вы посмотрите на эти тексты! – Зильбер брезгливо двумя пальцами поднял со стола листок с распечаткой нашей песни «Скованные одной цепью». – «Где выше голов находится зад…» Это же поклеп на советскую действительность! Это диссидентство! Кто автор этой грязи?
– Я автор, – мой голос ударил по стенам подвала, как лязг затвора.
Комиссия синхронно обернулась. Зильбер прищурился, оценивающе разглядывая меня с ног до головы.
– А, товарищ Мордов, – он растянул губы в маслянистой улыбке. Глаза при этом остались холодными и колючими. – Заместитель заведующего отделом райкома комсомола. Мы наслышаны. Нам товарищ Морозов из ЦК много о вас рассказывал. Говорил, талантливый юноша, но… сбившийся с пути.
Он бросил листок с текстом обратно на пульт.
– Вы понимаете, Геннадий, что ваш Центр – это рассадник антисоветчины? Несанкционированные концерты, использование аппаратуры неустановленного происхождения. Мы вынуждены изъять эти магнитофоны на экспертизу. А помещение опечатать до выяснения обстоятельств.
Я медленно спустился по ступенькам. Остановился в метре от Зильбера. В моей прошлой жизни я таких «решал от культуры» насмотрелся вдоволь. Они крали чужие таланты, переписывали на себя авторские права, а неугодных закапывали, используя связи в министерствах.
– Аппаратуру вы не тронете, Аркадий Борисович, – спокойно, без единой эмоции сказал я. – Она стоит на балансе Центра. И опечатывать здесь ничего не будете. У нас есть все разрешительные документы.
– Документы? – Зильбер издевательски хохотнул, повернувшись к своим серым мышам‑клеркам. – Вы слышали? У него документы! Молодой человек, приказ о приостановке вашей деятельности уже подписан на уровне горкома. Ваше самоуправство закончено. Либо…
Он сделал паузу. Подошел ко мне ближе, понизив голос так, чтобы слышал только я. Из его пасти воняло.
– Либо мы с тобой договариваемся, Гена. Стас Морозов просил передать: предложение всё еще в силе. Вы отдаете мне тексты, мы делаем правильные аранжировки. Я становлюсь вашим официальным худруком и соавтором. И вы получаете всё: сцену, гастроли, деньги. А если упрешься… завтра сюда приедет ОБХСС. И твой волосатый друг поедет в Мордовию валить лес за спекуляцию радиодеталями. Подумай, мальчик.
У меня внутри всё сжалось в стальной, ледяной комок. Шаблонный наезд. Они пытались взять нас на испуг, используя административный ресурс.
Я смотрел прямо в его холеные, заплывшие жирком глаза.
– Знаете, Аркадий Борисович, – я улыбнулся одними губами. – В моем дворе за такие предложения обычно ломают челюсть. Но мы же культурные люди. Поэтому я скажу вам вежливо. Засуньте свое предложение себе в задний карман брюк. Аппаратуру вы не заберете. А если ОБХСС сюда приедет… поверьте, они найдут здесь документы, от которых Стас Морозов будет бледнеть на допросах.
Зильбер побагровел. Его щеки затряслись от бешенства. Никто и никогда не смел так разговаривать с ним, вхожим в кабинеты Минкульта.
– Хам! Пэтэушное быдло! – взвизгнул он. – Опечатать помещение! Немедленно!