Наладчик. Трилогия (СИ), стр. 119

Здоровяки довольно переглянулись, хрустя костяшками. Это была работа их мечты.

– Витя, – я перевел взгляд на Шурупа. – Ты возглавишь отдел кибернетики и радиоэлектроники. ДОСААФ спишет нам кучу аппаратуры. Паяйте, изобретайте. Учи пацанов собирать радиостанции, глушилки, первые ЭВМ. За этим будущее, Витя. Твоя задача – найти среди них мозги и заставить эти мозги работать на нас.

Шуруп, поправив очки, закивал с таким энтузиазмом, что едва не уронил паяльник.

– Сделаю, Ген! Я из них таких технарей вылеплю, что они у меня спутники перехватывать будут!

– Слава, – я кивнул звукорежиссеру. – Аппаратуру мы тебе обновим. За казенный счет. Лучшие микрофоны, пульты. Под нашей крышей ты сможешь писа́ть кого угодно. Рок, блюз, джаз. Мы создадим здесь свой Вудсток. Молодежь будет рваться к нам за музыкой, а получать заодно и идеологию. Правильную идеологию.

Я обвел их всех взглядом.

– Мы создаем новый мир, парни. Мир, в котором не будет места застою и гнили. И мы начнем с нашего района. Если опустить руки, то всё пойдёт по накатанной и скатится в отстойное место. А нам этого не нужно. Мы должны идти всегда в гору, чтобы победить одну вершину и увидеть следующую.

Жизнь закрутилась в бешеном ритме. Игорек Вельтищев, движимый страхом, творил чудеса бюрократической эквилибристики. Уже через две недели в нашем распоряжении оказалось просторное, заброшенное здание бывшего кинотеатра «Авангард».

Мы вычистили его своими силами. Вынесли тонны мусора. Застелили зрительный зал борцовскими матами. На сцене установили ударную установку и башни колонок. В фойе оборудовали радиолабораторию.

Слух о новом, фантастическом «Экспериментальном молодежном центре» разлетелся по Москве мгновенно.

К нам потянулись подростки. Сначала с опаской, ожидая скучных лекций. Но когда они видели, как Кабан и Михан в спортивных костюмах жестко бросают друг друга на маты, отрабатывая приемы, от которых у дворовых авторитетов отвисали челюсти; когда они слышали, какой зубодробительный хард‑рок рубят на сцене; когда Шуруп показывал им, как собрать портативную рацию из деталей от телевизора – пацаны оставались.

Мы давали им то, чего им так не хватало в советской действительности 70‑х: драйв, риск, ощущение собственной крутости и, главное, – четкую, справедливую иерархию. Я ввел жесткий устав. За курение на территории Центра – тридцать отжиманий на кулаках. За алкоголь – спарринг в ринге с Кабаном (после чего желание пить отпадало намертво). За воровство или обиду слабых – первое предупреждение, а потом изгнание навсегда.

Они подчинялись. Потому что хотели быть похожими на нас. Моя «Гвардия» из десяти человек превращалась в армию из двух сотен преданных, тренированных молодых парней. Зачем? Чтобы потом эти двести превратились в две тысячи, а там и по всей стране распространились…

Но в этом водовороте государственных и организационных дел я никогда не забывал о том, ради кого я вообще хотел, чтобы этот мир стал светлее и чище.

Был теплый майский вечер. Москва благоухала цветущей сиренью. Я ждал Светочку у выхода из Универмага.

Она выпорхнула на улицу, в своем светлом плащике, смеющаяся, легкая, как весенний ветер. Увидев меня, она бросилась мне на шею.

– Геночка! Ты сегодня рано!

Я подхватил ее на руки, закружил, наслаждаясь звонким смехом.

– Для тебя, Светик, у меня всегда есть время. Пойдем гулять.

Мы шли по аллеям парка. Света увлеченно рассказывала мне какие‑то забавные истории про Зою Михайловну и покупателей. Я слушал ее голос, смотрел на ее профиль в лучах заходящего солнца, и моя душа старого, циничного полковника наполнялась абсолютным, звенящим покоем.

Мы купили эскимо, сели на деревянную лавочку у пруда. Света аккуратно откусила кусочек шоколадной глазури.

Она повернулась ко мне. Ее глаза, огромные и серьезные, внимательно изучали мое лицо.

– Гена… Ты так изменился за этот год.

– Постарел? – усмехнулся я, обнимая ее за плечи.

– Нет. Не постарел, – она покачала головой. – Ты стал… огромным. Я не про рост. Я про то, что внутри. Год назад ты был просто умным парнем из ПТУ, который чинил холодильники и красиво смотрел. А сейчас… Я вижу, как на тебя смотрят люди. Директор магазина здоровается с тобой за руку и лебезит. Милиционеры козыряют. Твои ребята смотрят на тебя как на бога. Ты строишь какие‑то центры, заседаешь в высоких кабинетах…

Она прижалась лбом к моему плечу.

– Мне иногда становится страшно, Гена. Страшно, что ты улетишь куда‑то высоко‑высоко, в этот свой новый, большой мир политики и власти. И забудешь простую продавщицу из рыбного отдела.

У меня перехватило горло. Я аккуратно забрал у нее недоеденное мороженое, положил на обертку. Взял ее лицо в свои ладони, заставив посмотреть мне прямо в глаза.

– Света. Послушай меня внимательно, – мой голос был тихим, но в нем звучала непреложная, абсолютная клятва. – Вся эта политика, кабинеты, власть, центры… Это всё – декорации. Это инструменты. Я делаю всё это только для одной цели. Чтобы в этом безумном мире был маленький, неприступный остров, где мы с тобой сможем быть счастливы. Где никто не посмеет тебе угрожать. Где наши будущие дети смогут расти, не боясь ни бандитов в подворотнях, ни гнилых чиновников.

Я нежно поцеловал ее в губы.

– Ты – мой центр тяжести, Светик. Мой якорь. Если ты когда‑нибудь отпустишь меня, я просто разобьюсь вдребезги. Я никогда, слышишь, никогда тебя не отпущу.

Ее глаза наполнились слезами, но это были слезы абсолютного счастья. Она обняла меня так крепко, словно пыталась слиться со мной воедино.

– Я люблю тебя, Гена, – прошептала она мне в шею. – Мой самый страшный и самый добрый человек на свете.

Но спокойствие, как известно, не может длиться вечно.

Следующим днем, когда я проводил показательную тренировку по ножевому бою для старшей группы в нашем Центре, в зал вошел Слава Джими. Лицо звукорежиссера было белее мела.

Он подозвал меня взмахом руки.

– Гена, – прошептал он, оглядываясь. – Беда.

Я вытер пот со лба полотенцем.

– Что стряслось, Слава? Опять фарцовщики на рынке борзеют?

– Хуже, мэн. Гораздо хуже, – Джими нервно поправил круглые очки. – Помнишь Аркадия Зильбера? Того лощеного композитора из Минкульта, который хотел наши песни умыкнуть, а ты его через комсомол бортанул?

– Помню, – я нахмурился. – Гнида редкостная. А что с ним?

– Он не успокоился, Гена. Он нашел себе новую «крышу». И очень высокую. Он спелся со Стасом Морозовым.

Мой пульс участился. Стас Морозов. Чиновник из ЦК ВЛКСМ. Человек, к которому я обращался за помощью, чтобы задавить Зильбера в прошлый раз.

– Морозов? – я вытер руки. – С чего бы это? Стас же сам его притопил.

– А с того, мэн, что Морозов увидел, во что превратился твой Центр. Он понял, какую силу и влияние ты здесь аккумулировал. И он решил, что такая корова должна доиться в его стойле, – Джими нервно сглотнул. – Мне сегодня пацаны из райкома шепнули. Морозов и Зильбер готовят подставу. Они хотят обвинить твой Центр в создании «военизированной антисоветской организации» и пропаганде западных ценностей. Зильбер написал экспертизу на наши тексты, что это подрыв строя.

Слава схватил меня за рукав.

– Завтра к нам нагрянет комплексная комиссия из ЦК комсомола и МВД. Не Кротов, а люди из другого управления, которых прикормил Морозов. Они перевернут здесь всё вверх дном. Найдут запрещенную литературу – Морозов позаботился, чтобы нам ее подкинули. Найдут незарегистрированную радиоаппаратуру. Тебя снимут, Центр закроют, а нас всех пустят по статье за тунеядство и хулиганство.

Я медленно опустил полотенце на скамейку.