Наладчик. Трилогия (СИ), стр. 118

– Вы старые, – я бросил это прямо, без дипломатии. – Извините за прямоту, но это биологический факт. Вы, ваши соратники, люди сталинской закалки. Вы железные. Но вам за пятьдесят, за шестьдесят. Кто придет за вами через десять‑пятнадцать лет?

Я встал с кресла и начал мерить шагами персидский ковер.

– Я скажу вам, кто придет. Придут те, кому сейчас по двадцать‑тридцать лет. Такие, как комсорг из моего ПТУ Игорь Вельтищев. Или как Стас Морозов из ЦК ВЛКСМ. Карьеристы. Фарцовщики в душе. Для них ваши идеи коммунизма – это просто ступенька к импортному магнитофону, джинсам и спецраспределителю. Когда они придут к власти, они продадут эту страну за жвачку и поездки в Париж. Они развалят всё, что вы сейчас пытаетесь спасти, потому что внутри у них пустота. У них нет стержня.

Я остановился напротив Шелепина.

– Вы чистите кабинеты. А гниет – фундамент. Гниет молодежь. Комсомол превратился в бюрократическое болото. Отчеты, взносы, скучные лекции. Пацаны не верят лозунгам. Они слушают западные радиостанции, потому что там – драйв, а у нас – нафталин. Они пьют портвейн в подворотнях и дерутся между собой, потому что им некуда деть свою энергию. Но дерутся пока что между собой, а скоро, совсем скоро они выйдут на улицы. И тогда колыхнёт так, что многие схватятся за головы, а некоторые за головы окровавленные.

Шелепин молчал, но я видел, как ходят желваки на его скулах. Он понимал правоту моих слов.

– И что ты предлагаешь? – тихо спросил Семичастный.

– Отдайте мне Комсомол, – жестко сказал я.

Смирнов за спиной хмыкнул, видимо, решив, что у меня окончательно снесло крышу от мании величия.

– Не весь, конечно, – я усмехнулся. – Я не прошу кабинет в ЦК ВЛКСМ. Дайте мне мандат уполномоченного при ЦК. Прямое подчинение вашему аппарату, Александр Николаевич. Экстратерриториальный статус. И неограниченные полномочия в сфере работы с молодежью.

– Зачем? – Шелепин смотрел на меня не отрываясь.

– Я буду ковать из них волков, а не овец, – я сжал кулак. – Я создам сеть молодежных клубов, аналогов которых нет в мире. Мы заберем их с улиц. Мы дадим им настоящую музыку, а не тоску. Мы дадим им спорт – не только гири и легкую атлетику, но и жесткие контактные единоборства. Карате, рукопашный бой, тактическую подготовку. Мы дадим им кибернетику, радиоэлектронику. Я хочу, чтобы через десять лет элитой страны стали не те, кто красиво читает доклады по бумажке, а те, кто умеет паять компьютеры, ломать челюсти врагам, и кто верит в свою страну, потому что она самая современная и сильная. Если мы не возглавим этот молодежный протест и энергию, ее возглавят наши враги.

В кабинете повисла долгая, тяжелая пауза.

Шелепин подошел к окну. Он смотрел на Москву‑реку.

В 2026 году я читал его мемуары. Я знал, что он, в отличие от брежневской команды, всегда понимал важность молодого поколения. Недаром его в свое время называли «комсомольским вождем». Я ударил точно в его политический нерв.

– Ты просишь создать государство в государстве, Мордов, – произнес Шелепин, не оборачиваясь. – Ты хочешь создать структуру, которая будет ломать все привычные советские шаблоны. Ортодоксы в партии меня сожрут за это. Скажут – развожу западную заразу и военизированные отряды хунвейбинов.

– Ортодоксы в скором времени вымрут, – безжалостно констатировал я. – А ваша власть сейчас крепка как никогда. Если мы покажем результат – снижение уличной преступности, технические прорывы, идеологическую преданность нового типа – они заткнутся. Моя Гвардия на Каширке уже показала, как это работает.

Шелепин резко развернулся.

– Хорошо. Ты получишь свой мандат. Должность – Особый инструктор ЦК ВЛКСМ по инновационным методам работы с молодежью. Прямое подчинение моему аппарату. Полковник Смирнов обеспечит тебе негласное прикрытие от Комитета. Делай свои клубы. Играй свою музыку. Учи их драться. Но запомни, Гена: если твои «волки» когда‑нибудь обернутся против страны… я лично отдам приказ на твою ликвидацию. Хотя мне этого очень не хочется.

– Если они обернутся против страны, Александр Николаевич, вы не успеете отдать приказ. Я расстреляю их сам, а последнюю пулю приберегу для себя, – я вытянулся по стойке смирно.

Мы поняли друг друга. Союз был заключен.

На следующий день я приехал в свое родное ПТУ. Но уже не как просто студент или член местного райкома. В кармане моей куртки лежал картонный прямоугольник, оттиснутый золотом: спецпропуск ЦК ВЛКСМ.

Я не стал стучать. Я распахнул дверь кабинета комсорга Игоря Вельтищева ударом ноги.

Игорек сидел за столом, попивая кофе. Увидев меня, он дернулся, пролив горячую коричневую жидкость на свои модные импортные брюки.

– Мордов! Ты что себе позволяешь⁈ – взвизгнул он, вскакивая. – Я на тебя управу найду! Я в обком пожалуюсь на твое хулиганство!

Я молча подошел к столу. Достал из кармана свою красную книжечку.

– Читай, гнида. Внимательно.

Вельтищев брезгливо подцепил документ двумя пальцами, стряхнул капли, открыл… и побледнел так, что стал похож на гипсовый бюст Ленина в коридоре. Его губы беззвучно зашевелились, читая должность, штампы и подписи, завизированные на самом верху.

– Это… это как? – просипел он, поднимая на меня глаза, полные первобытного, номенклатурного ужаса. – Особый инструктор ЦК? Прямое подчинение…

– Слушай меня сюда, Игорек, – я оперся кулаками о стол, нависая над ним. – Твоя спокойная жизнь на бумажных отчетах закончилась. С сегодняшнего дня ты – мой личный секретарь по административно‑хозяйственной части.

– Я⁈ Секретарь у ПТУшника⁈ Да я…

– Ты – никто! – рявкнул я так, что у него задрожали коленки. – Ты кусок дерьма, которого я могу стереть в порошок одним звонком на Старую площадь. Но ты мне нужен. Твоя природная бюрократическая изворотливость будет работать на меня.

Я начал загибать пальцы.

– Первое. Ты выбиваешь через горисполком передачу нам заброшенного здания старого кинотеатра на окраине района. Документы оформляешь как создание «Молодежного экспериментального центра».

Второе. Ты идешь в ДОСААФ и выбиваешь для нас списание десяти мотоциклов, трех списанных БТРов для технических кружков и кучу радиодеталей.

Третье. Ты обеспечиваешь официальную бронь и зарплату для моих парней – Кабана, Михана и Шурупа. Они теперь – штатные инструкторы ЦК.

Если хоть одно из этих дел затормозится – я отправлю тебя расчищать снег в Норильск. До конца твоих жалких дней. Понял?

Вельтищев судорожно сглотнул. Весь его гонор испарился. Инстинкт самосохранения советского аппаратчика подсказывал ему, что сопротивление бесполезно.

– Понял, Геннадий, – пролепетал он. – Всё сделаю в лучшем виде.

– И не дай бог ты снова начнешь дышать в сторону моих дел, Игорек, – я похлопал его по щеке. – Считай, что ты теперь на минном поле, а пульт от детонатора у меня в кармане. Работай.

Я вышел из кабинета, чувствуя, как внутри разливается пьянящее чувство абсолютной, легализованной власти. Теперь мне не нужно было прятаться по подворотням. Я мог строить свою армию открыто.

Вечером я собрал свою Гвардию в подвале Дома Культуры.

Кабан, Михан, Шуруп, Слава Джими и мелкий, колючий Штопор, которого парни уже окончательно приняли в стаю. Я выложил на стол перед ними свой новый мандат.

Пацаны благоговейно передавали книжечку из рук в руки.

– Мать честная… – пробасил Кабан, с уважением глядя на гербовую печать. – Гендос… Ты теперь, получается, министр?

– Я теперь архитектор, Серега. А вы – мои главные инженеры, – я сел на усилитель. – Уличные драки закончились. Мы создаем Центр. Официальный. Мощный.

Я посмотрел на Кабана и Михана.

– Вы двое становитесь главными инструкторами по физической и тактической подготовке. Мы будем набирать пацанов со всего района. Тех, кто шляется по подворотням, тех, кто пьет портвейн. Будем учить их драться. Но не как гопников. Как спецназ для защиты слабых. Рукопашный бой, самбо, карате – плевать на запреты, у нас будет закрытая секция. Железная дисциплина. Выбьем из них дурь потом и кровью на матах.