Наладчик. Трилогия (СИ), стр. 116
– Ты расскажешь мне всё. Где лежат пленки. Где спрятан компромат Шелепина. Кому ты его передал. И тогда… может быть… я позволю твоей девочке умереть быстро и безболезненно. Выбирай.
Я закрыл глаза. Нужно было успокоиться. Сбросить пульс. Старая техника спецназа «Холодное сердце».
Я знал этот ангар. По запаху, по звуку капающей воды, по гулу проезжающих где‑то наверху грузовиков. Это был заброшенный склад лесозавода на Горьковском шоссе. То самое место, где мы брали Ручкина. Ирония судьбы.
«Ну что же, полковник Коростелёв, – сказал я сам себе. – Твой последний бой в 2026‑м был коротким. Снаряд прилетел быстро. Но здесь… здесь ты можешь выбирать, как умереть. И как победить».
Я открыл глаза. Мой взгляд был абсолютно спокойным. Почти скучающим.
– Знаешь, Лейла… – тихо произнес я. – Будет такой фильм. Назовётся «Место встречи изменить нельзя». Там один мудрый опер сказал: «Вор должен сидеть в тюрьме». Но я добавлю от себя: змея должна лежать в канаве с перебитым хребтом.
Она нахмурилась, не понимая.
– О чем ты шепчешь, безумный?
– О том, что ты совершила ту же ошибку, что и Баксан. И Штерн. И Волков. Вы все думаете, что я – это просто пацан из ПТУ.
Я медленно начал напрягать мышцы спины и плеч. В 2026‑м я учил своих ребят, как освобождаться от наручников и проволоки с помощью мышечного сокращения и правильного угла сустава. Кости в восемнадцать лет гибкие, эластичные.
– Ты думаешь, я пришел сюда один?
– Твой Кабан мертв! – визгнул Рустам.
– Кабан – это только верхушка айсберга, – я усмехнулся. – А под водой скрыто то, от чего у вас сейчас начнут вылетать зубы.
В этот момент снаружи ангара раздался тихий, почти неразличимый звук. Словно сухая ветка хрустнула под ногой.
Амбалы Лейлы мгновенно подобрались, вскидывая стволы.
– Кто там⁈ – крикнул один.
Тишина. Только капает вода.
И вдруг… Весь ангар взорвался звуком. Но это был не выстрел.
Это был ультразвук. Тот самый свисток Шурупа, усиленный через мощные динамики, которые мои пацаны успели протащить к дверям.
Для человеческого уха это был лишь тонкий, едва уловимый писк. Но для нервной системы он был убийственен. Частота была настроена так, что вызывала мгновенный приступ тошноты, головокружения и дикой, парализующей паники.
Амбалы схватились за головы, роняя пистолеты. Лейла вскрикнула, закрывая уши руками, ее «Браунинг» отлетел в сторону. Рустам рухнул на колени, его вырвало прямо на ботинки.
А я… я ждал этого. Я был готов. Я заранее заткнул уши плотными восковыми пробками, которые всегда носил в кармане «на всякий случай».
Резкий рывок. Хруст суставов. Я буквально вывернул кисти из проволочных петель, оставляя на стальных жилах лоскуты кожи. Боль была адской, но она лишь добавила мне ярости.
Я вскочил на ноги. Мое тело работало как сжатая пружина.
Первый амбал еще пытался поднять пистолет. Я не стал тратить время. Удар ногой в колено – хруст. И сразу – локтем в челюсть. Урка ушел в глубокий нокаут.
Второй попытался выхватить нож. Я перехватил его руку на взлете. Резкий разворот, хруст локтевого сустава – и парень завыл, падая на пол.
Лейла пыталась дотянуться до своего «Браунинга». Она ползла по бетону, ее лицо было перекошено от боли и страха.
Я наступил тяжелым ботинком на ее тонкие пальцы.
– Не надо, Лейла. Игры кончились.
Я нагнулся, поднял пистолет. Проверил предохранитель.
Рустам, шатаясь, встал на ноги. Он был похож на пьяного медведя. Он взревел и кинулся на меня, пытаясь задавить своей массой.
Я не стал с ним бороться. Я просто сделал шаг в сторону и всадил ему пулю в здоровое плечо. Пуля калибра 6.35 – маленькая, но на такой дистанции она шьет кость как масло.
Рустам упал, зажимая рану.
В этот момент ворота ангара с грохотом распахнулись. Внутрь влетели мои пацаны. Михан со своей свинчаткой. Шуруп с арматурой. И… Кабан! Живой! С огромной шишкой на лбу и окровавленной повязкой, но на своих ногах.
– Командир! – заорал Серега. – Мы этих шакалов на улице упаковали! Пятерых!
Я выдохнул. Гвардия не подвела. Мои пацаны, мои слесари‑автомеханики, переиграли матерых наемников южного синдиката.
Я повернулся к Лейле. Она сидела на полу, прижимая к груди раздавленную руку. В ее глазах больше не было власти. Только ненависть и животный, первобытный ужас.
– Твои люди в Жуковке, Лейла… – я присел перед ней на корточки, поигрывая ее пистолетом. – Они уже дают показания капитану Кротову. Я успел предупредить его через связного еще до того, как вы меня скрутили.
Я взял ее за подбородок, заставляя смотреть на меня.
– Ты думала, что ты хозяйка этого мира? Нет. Ты просто мусор на обочине истории. И завтра ты отправишься туда, где тебе самое место. В женскую колонию строгого режима. Надолго. Лет на пятнадцать. Там тебе твои бриллианты очень пригодятся – будешь на них лишнюю пайку хлеба выменивать.
Я встал.
– Михан, Кабан. Связать их всех. И вызывайте Смирнова. Пусть Контора забирает этот подарок. А мы едем домой. У нас завтра великий день.
Последний день XXIV съезда КПСС. Огромный зал Дворца съездов гудел, как пчелиный улей. Тысячи делегатов в строгих костюмах, ордена, золотые звезды героев.
Я стоял в фойе, у колонны, вместе с Гвардией. Мы были в парадной форме, со значками дружинников. Официальная охрана съезда.
Из динамиков раздался голос диктора.
«Слово для содоклада предоставляется члену Политбюро ЦК КПСС Александру Николаевичу Шелепину!»
Зал затих.
Шелепин вышел к трибуне. Он не стал читать про успехи профсоюзов. Он положил перед собой красную папку.
– Товарищи делегаты! Сегодня, когда наша страна вступает в новый этап своего развития, мы обязаны очистить наши ряды от тех, кто предал идеалы партии ради личной наживы! У меня в руках факты, подтвержденные документально КГБ и честными сотрудниками МВД…
Это был гром среди ясного неба. Политическое землетрясение.
Брежнев в президиуме нахмурился, его густые брови сошлись на переносице. Суслов начал лихорадочно протирать очки. А зал… зал слушал, затаив дыхание. Шелепин называл фамилии. Суммы. Названия иностранных банков.
История Советского Союза в эту минуту делала крутой вираж. Не будет «Застоя». Не будет Афганистана через десять лет. Не будет позорного развала в девяносто первом. Потому что сегодня правда стала оружием.
Я повернулся к пацанам. Кабан стоял, вытянувшись во фрунт. Шуруп протирал очки. Михан довольно усмехался.
– Мы это сделали, гвардейцы, – тихо сказал я. – Мы сдвинули этот камень.
Я вышел на улицу. Весна в Москве была ослепительной. Воздух пах надеждой.
У ворот Спасской башни я увидел Светлану. Она ждала меня, держа в руках букетик первых подснежников. Она улыбалась.
Я подошел к ней, обнял за плечи.
– Ну что, Светик? Пойдем в кино?
– Пойдем, Геночка. А что показывают?
– Показывают новую жизнь, радость моя. Жизнь, которую мы заслужили.
Я посмотрел на небо. Глобальные процессы… В этот день в Лондоне открылся первый Всемирный цыганский конгресс. А в США был представлен первый микропроцессор. Мир менялся.
Но здесь, в моей стране, сегодня наступило утро, которое больше не пахло хлоркой. Оно пахло правдой. И я, Михаил Алексеевич Коростелёв, старый солдат, наконец‑то почувствовал: я дома. И я победил.
Глава 7
«Если вам нужно бесследно удалить с документа лишнюю запись, сделанную фиолетовыми или синими чернилами, не пытайтесь тереть бумагу лезвием или ластиком – останется дыра, за которую в первом же отделе кадров погладят против шерсти. Советский разведчик и ушлый студент знают химию: смешайте в чайной ложке немного марганцовки с уксусной эссенцией до получения темной жидкости. Аккуратно нанесите спичкой на чернила. Они исчезнут, оставив бурое пятно. А пятно легко обесцвечивается обычной перекисью водорода. В большой политике всё работает точно так же: сначала выжигаешь грязь едкой кислотой, а потом заливаешь перекисью, чтобы история выглядела кристально белой».