Наладчик. Трилогия (СИ), стр. 101
Из зала доносились долгие, скучные речи. Пленум ВЦСПС шел по накатанной колее.
Я чуть отодвинул тяжелую бархатную штору и посмотрел в зал.
Партер был забит людьми в серых и синих костюмах. Блестели лысины, поблескивали стекла очков. А там, в правительственной ложе, сидел он.
Александр Николаевич Шелепин.
Ему было пятьдесят два, но выглядел он старше. Суровое, волевое лицо с глубокими складками у рта. Взгляд тяжелый, направленный куда‑то сквозь сцену. Он сидел неподвижно, словно вырубленный из гранита. Вокруг него ощущалась зона отчуждения. Партийная номенклатура инстинктивно сторонилась бывшего председателя КГБ. Он был чужим на этом празднике надвигающегося Застоя. Волк Акела, который промахнулся…
– Готовность пять минут, – прошипел пробегающий мимо потный администратор с планшеткой.
Я повернулся к своим пацанам.
– Витя, Давид. Играем без эмоций. Лица каменные. Ритм держим как пулеметную очередь.
Закончил выступать какой‑то академический хор. Раздались дежурные аплодисменты.
Конферансье, нервно сглотнув, вышел к микрофону.
– А сейчас… Музыкальный подарок от передовой комсомольской молодежи. Выступает самодеятельный коллектив… «Гром»!
Мы вышли на сцену.
Ослепительный свет софитов ударил по глазам. Зал встретил нас настороженной тишиной. Кто это такие? Почему не в костюмах с галстуками?
Я подошел к микрофону. Посмотрел прямо в правительственную ложу. На Шелепина.
Я не стал ничего говорить. Я просто кивнул Давиду.
Удар в рабочий барабан. Жесткий, как выстрел. И сразу – тяжелый, перегруженный басовый рифф.
Акустика Колонного зала приняла наш звук и многократно его усилила. Музыка не полилась – она ударила по ушам, по грудной клетке, заставляя вибрировать диафрагму.
Зал оцепенел. Партийные бонзы в первых рядах дернулись, словно их ударило током.
Я склонился к микрофону.
– Покажи мне людей, уверенных в завтрашнем дне… – мой голос звучал низко, с угрожающей хрипотцой. Я пел знаменитую песню Цоя, но сейчас она обрела совершенно иной, зловещий политический смысл. – Нарисуй мне портреты погибших на этом пути…
Я смотрел на Шелепина. Железный Шурик перестал смотреть сквозь сцену. Он подался вперед. Его руки, лежавшие на подлокотниках кресла, сжались.
– Покажите мне того, кто выжил один из полка… Но кто‑то должен стать дверью! А кто‑то замком! А кто‑то ключом от замка!
Эта была песня про них. Про тех, кто выжил в сталинских чистках, кто прошел войну, кто делал революции в кабинетах, а теперь оказался заперт в комфортабельных клетках.
Слава Джими за пультом выкручивал звук на грань фола. Гитара стонала и рвалась наружу.
– Земля! Небо! Между землёй и небом – война!
Я видел, как в партере начинается паника. Какая‑то тучная дама из райкома закрыла уши руками. Администраторы за кулисами метались, не понимая, что делать.
Вырубить свет? Оборвать концерт?
Но в ложе сидит Шелепин, и он слушает!
Никто не решился взять на себя ответственность. Обычная советская бюрократическая импотенция.
Мы закончили на одной мощной, пронзительной ноте, оборвав ее внезапно, словно перерезали кабель.
Абсолютная, вакуумная тишина упала на Колонный зал.
Никто не хлопал. Никто не свистел. Люди были в шоке. Это был ледяной душ.
Александр Шелепин медленно поднялся со своего кресла в ложе. Он смотрел на меня. Я смотрел на него.
Бывший председатель КГБ сухо, скупо ударил ладонью о ладонь. Три раза.
Хлоп. Хлоп. Хлоп.
И только после этого зал, подчиняясь инстинкту преклонения перед сильным, разразился неуверенными, скомканными аплодисментами.
Я снял гитару.
– Гвардия, сворачиваемся, – бросил я пацанам.
Мы ушли за кулисы. Там творился ад. Администратор бледнел и краснел, обещая нам все кары небесные. Игорек Вельтищев прятался где‑то в недрах здания, понимая, что его карьере только что пришел конец.
– Серега, – я схватил Кабана за плечо. – Берите аппаратуру и валите через служебный выход. Ждите меня у машины. Джими, провода потом смотаешь. Уходите быстро.
– А ты, командир? – нахмурился здоровяк.
– А у меня аудиенция.
Я отвернулся и быстрым, пружинистым шагом направился вглубь коридоров Дома Союзов. Я знал, где находится зона для важных гостей. Знал по памяти своей прошлой жизни, когда сопровождал первых лиц государства.
Сотрудники Шелепина стояла у массивных дверей комнаты отдыха за правительственной ложей. Двое крепких парней в неприметных серых костюмах. Девятое управление КГБ. «Топтуны».
Я не стал прятаться. Вышел прямо на них.
– Стоять. Куда прешь? – один из охранников мгновенно преградил мне путь, его рука скользнула под пиджак.
– Передайте Александру Николаевичу, что гитарист хочет сказать ему пару слов. О ключах и замках, – спокойно произнес я, остановившись в двух шагах и держа руки на виду.
Охранник скрипнул зубами.
– Пошел вон, сопляк, пока я тебе гитару в одно место не засунул.
Дверь за их спинами приоткрылась. На пороге возник Шелепин. Он был без пиджака и галстука, в одной белой рубашке.
Он смерил меня рентгеновским взглядом. Глаза у него были холодные, выцветшие, но невероятно цепкие.
– Пропусти, Володя, – негромко приказал он сотруднику.
Чекист неохотно отступил. Я прошел в комнату отдыха.
Здесь пахло дорогим чаем и старым деревом. На столе стояла нетронутая тарелка с бутербродами.
Шелепин закрыл дверь. Повернулся ко мне.
– Смелая песня, молодой человек. И поступок смелый. Или просто глупый. Чего ты хочешь? Автограф? Или чтобы я тебя от милиции отмазал за хулиганство на сцене?
Я не стал играть в стеснительного комсомольца. Я выпрямил спину. Мой взгляд стал жестким, оценивающим. Я смотрел на него не как на небожителя, а как на равного. Как офицер на офицера.
– Александр Николаевич. Давайте без прелюдий. У нас мало времени. Давайте я сразу опишу то, что вижу? Вы сейчас сидите в ВЦСПС и наблюдаете, как старая гвардия Брежнева методично отрезает вас от реальных рычагов управления. На грядущем XXIV съезде они попытаются выдавить вас из Политбюро окончательно. А Суслова и Подгорного оставят для баланса.
Брови Шелепина дрогнули. Его лицо окаменело. В глазах мелькнула вспышка неподдельного, ледяного гнева. Откуда какой‑то щенок в черной водолазке знает такие тонкости высшей партийной кухни?
– Кто тебя прислал? – его голос стал тихим, как шелест змеи. – Чья ты заготовка? Андропова? Или Щелокова?
– Я ничья не заготовка. Я сам по себе, – я сделал шаг к столу. – Я знаю, что ваша «комсомольская группа» разгромлена. Семичастный в отставке. Егорычев слит. У вас не осталось глаз и ушей на земле. Вы сидите в глухой информационной блокаде. Куда засунули Аджубея? А ведь он не абы кто!
Я оперся костяшками пальцев о стол.
– Я предлагаю вам свои услуги. И услуги моих людей. Мы вернем вам глаза и уши. Мы достанем компромат на тех людей из окружения Леонида Ильича, которые сейчас роют вам яму. Коррупция, левые доходы, связь с цеховиками. Вы дадите мне негласный допуск в кабинеты и прикрытие. А я дам вам папку, с которой вы выйдете на съезд и перевернете доску в свою сторону.
Шелепин долго, пристально смотрел на меня. В комнате было так тихо, что слышно было тиканье часов.
– С какой стати я должен тебе поверить? Ведь ты можешь быть простой подкладкой… Проверкой…
– Я сегодня похерил всю свою музыкальную карьеру только ради встречи с вами. Чтобы поговорить и обсудить всё. Я не прошу вас верить. Прошу вас только разузнать про меня, про Гену Мордова побольше. И если снова встретимся, то можем поговорить основательнее.
Он подошел к столу. Налил себе полстакана воды. Выпил.
– Ты сумасшедший. Тебе восемнадцать лет, парень. Ты хоть понимаешь, в какие жернова ты лезешь? За такие игры стирают в порошок. Закатывают в бетон. Не только тебя. Твоих родителей, твоих друзей.
– У меня нет родителей, Александр Николаевич. Я сирота из ПТУ‑31. Мне терять нечего, – я криво усмехнулся. – А что касается жерновов… Я знаю, как их ломать. Я могу вскрыть любой кабинет. Я могу залезть в любой сейф. Мои люди преданы мне лично, а не системе. Вам нужны доказательства?