Обречённые (ЛП), стр. 51

— Твоя монетка, — сказала первая, и меня поразило, что она смогла заговорить, не вызвав у остальных такого же эффекта. Я была так уверена, что мне это показалось, что они повторяли каждое действие, но они разбежались в разные стороны, пока неуклюже пыталась передать первой свою монетку.

Она уставилась на неё, приподняв бровь, и бросила её своей сестре, которая подошла к шкафу на краю комнаты. Та, которая взяла у меня монетку, протянула руку, с силой подняв меня на ноги. Не было никакого неловкого перехода; просто лежала в один момент и стояла в следующий. Это была явно огромная гримерная, с небольшим количеством мебели, за исключением туалетного столика и стула, окруженных косметикой. Я поморщилась, желая, чтобы мы могли обойтись без всей этой помпезности. Всего два круга назад меня связывали, как объект, и я не хотела, чтобы это повторилось. Потратила много времени, пытаясь игнорировать красоту вообще, чтобы жить, прилагая как можно меньше усилий.

Изначально подстриглась коротко, потому что мама запретила мне это, осуждая как нечто, что принижает мою женственность. Я отвергла эти до смешного старомодные стандарты, подстригая волосы чаще, чем, вероятно, было необходимо, так что они никогда не были ниже плеч. Ничего не имела против женщин, которые находили абсолютную радость в совершенствовании своей внешности, радуясь, что они нашли то, что делает их счастливыми.

Я была гораздо счастливее, одетая в леггинсы и бегая по тропинке вдоль опушки леса вокруг Хрустальной Лощины, изнуряя свое тело до предела, чтобы иметь шанс унять нарастающую волну похоти, которую мне приходилось постоянно сдерживать. Была счастливее, найдя момент уединения, чтобы петь без свидетелей, без того, чтобы кто-то услышал силу этой песни.

Я плохо держалась в центре внимания, и когда первая из женщин толкнула меня на стул, вздрогнула от ее тыкающих пальцев в мое лицо, прежде чем она схватила салфетку и опустила ее в миску с водой на туалетном столике. Резко протерев ею мое лицо, она другой рукой придерживала мою голову, чтобы с раздражением смотреть на меня сверху вниз.

— Без макияжа? — спросила она, задумчиво поджав губы, глядя на безупречную салфетку.

— Вам не нужно этого делать. Мне и так хорошо, — сказала я, жестом предлагая встать.

Одна из других женщин подошла сзади, и только в отражении я увидела, что скрывалось под ее кожей. Ее лицо было изможденным, глаза темными и безжизненными. Рот был широко раскрыт, как пасть, челюсть вывернута наизнанку, словно она собиралась меня сожрать. Я вздрогнула, сработал мой инстинкт «бей или беги», когда она наклонилась ко мне.

— Все женщины хотят быть красивыми, — сказала она, собирая мои волосы в свои руки. Она заколола их на макушке длинной палкой, искусно закручивая волосы вокруг неё так, как никогда не могла сделать это сама. Причёска оставляла мою шею открытой, и это ощущение поразило меня уязвимостью. Моя шея выглядела такой незащищённой, а её острые как бритва зубы были слишком близко, чтобы могла чувствовать себя комфортно.

— Не эта. Я не чувствую необходимости делать себя красивой для себя, и мне, конечно же, всё равно, что думают другие, — резко ответила я, отталкивая её прикосновение. — Особенно когда всё, чего желают мужчины, — это красивая вещь, которую можно поставить на полку, — эти слова больше не казались мне правдивыми, особенно после того, как увидела, как Вельзевул обращался со мной совсем иначе, чем с моим потенциальным мужем, которого Ковенант пытался навязать мне для продолжения рода.

Одна из других женщин наклонилась ко мне, держа в руке кисточку для макияжа, и принялась наносить его на мое лицо. Я старалась не морщиться, прекрасно понимая, что это лишь создаст складки на макияже.

— Красота — величайшая слабость мужчины и твоя величайшая сила, если ты решишь ее принять, — сказала она, наклонившись вперед так, что в зеркале мелькнуло ее отражение. Другая осталась у шкафа, перебирая платья и погруженная в размышления. — Мы кое-что знаем о том, каково быть чудовищем, но красота позволяет нам спрятать когти, пока они нам не понадобятся.

— Я не чудовище, — сказала, но слова прозвучали слабо. Они были как ложь, особенно в свете того, что я сделала в Чревоугодии, как чуть не съела кого-то только за то, что она намекнула, что переспала с мужчиной, который даже не был, блять, моим. Это лишь подтвердило все, что уже знала о своей магии и о том, как Ковен ее использовал.

— Ты не можешь изменить то, как они вас видят, — сказала женщина, прикасаясь к моим волосам, в то время как другая отошла с кисточкой для макияжа, сменив её на другую, и нанесла мне на щеки румяна. Другая подвела мне глаза, продолжая работать, и я почувствовала себя подавленной и окруженной ими. — Всё, что ты можешь сделать, это изменить своё отношение к этому. Вы можете стыдиться этого и всех их, чтобы сделать их слабость своей, или вы можете превратить это в свою силу и убедиться, что это будет меч, который в конце концов пронзит их. Украсьте себя красивыми тканями и нежными улыбками, и заточите зубы втайне, чтобы они никогда не увидели приближающегося укуса.

Последняя наконец вышла из гардероба с платьем, накинутым на руку, от которого у меня перехватило дыхание.

Нежность ткани, драгоценный оттенок — всё это было прекрасно.

Но всё же это ощущалось как доспехи.

ВЕЛЬЗЕВУЛ

Маска, закрывавшая мое лицо, совершенно не скрывала мою личность, особенно с характерными крыльями на спине. Персонал, пытавшийся подготовить меня к маскараду, с негодованием обнаружил, что у них нет одежды, в которую можно было бы меня одеть, кроме как сменить брюки на более нарядные. Им пришлось в спешке вырезать заднюю часть рубашки, которую они так хотели на меня одеть, и вручную пришить ее, когда она уже была поверх крыльев и прилегала к коже. Ощущение ткани сводило меня с ума, это сдавливание, натяжение и стеснение, к которым так не привык.

Ткань тянула мои крылья, когда я поднимал их выше, двигая ими взад и вперед, пытаясь освободиться от ее тесноты.

— Лорд Вельзевул, — раздался мужской голос рядом со мной, пока я смотрел на танцпол, отчаянно ища Марго. Должен был верить, что они закончили ее подготовку, учитывая сложности с поиском подходящей одежды для меня. Сколько времени может потребоваться, чтобы подготовить и без того красивую женщину к балу?

— Мефистофель, — сказал я, признавая демона, занявшего место Маммона. Он был его ближайшим другом, и он доверял ему, но я обнаружил, что очень немногие из тех, кто занял место, освободившееся после нашего ухода из Ада, имели благие намерения. Они увидели возможность расположить к себе Люцифера, надеясь, что Он изгонит магию, необходимую для превращения их в архидемонов.

— С вами лорд Маммон? — спросил Мефистофель, его глаза, как и мои, осматривали толпу.

— Нет, — проворчал, и в зале воцарилась тишина. Танцоры остановились на полшага, застыв на месте, пока я наблюдал, как они поворачиваются. В моей голове зазвучал чарующий зов Марго, воспоминание о её песне и чистота этого хриплого, мелодичного голоса звучали так, словно я слышал их впервые. Медленно повернувшись, увидел, как она приближается сзади, притягиваясь ко мне так же, как я к ней. Ее одели в платье глубокого фиолетового цвета, ткань которого мерцала крошечными искорками, похожими на тлеющие угли пламени. Оно было полупрозрачным в нижней части ног, тонкие слои ткани там были сформированы в отдельные перья, ниспадающие до пола.

Платье было без бретелей, центральная часть была опущена ниже, обнажая тонкую линию декольте. Перьевые белые крылья, казалось, выпрыгивали из ее спины, выглядывая из-за плеч, а края сгорали, приобретая цвет пламени. Словно феникс, восстающий из пепла, певчая птица, застигнутая врасплох, она двигалась так, словно ее тело было текучим. Грация в этих движениях была намного больше, чем она когда-либо позволяла себе раньше, вся сила ее очарования поразила меня прямо в грудь, а махагоновые глаза светились, как тлеющие угли на платье. Кто бы ни готовил ее, он нарисовал такие же переливающиеся чешуйки на щеке, иллюзия макияжа, намекающая на силу, о которой никто из присутствующих здесь не знал.