Пятнадцать (СИ), стр. 40

— Нужно пить чаи, в котором будут: плоды шиповника коричного, семена льна, цветки клевера, листья мяты перечной, плоды боярышника, корни лопуха обыкновенного, листья березы, — потом развёл руками и повторил, — Нужно пить чай, но поможет не чай, а умеренность в еде, питьё чистой воды, отказ от заморского вина и ходьба пешком, не помешают и поединки учебные с воями.

Радости от обретённой информации в глазах Великого князя Московского не появилось.

— В монаси уйти разве? Для чего, чтобы на десять лет прожить дольше всего лишившись. Землю и людей бросить? Не бывать тому. Лекарь, смел ты. Не побоялся в глаза мне сказать про чревоугодие моё. Знаешь, ровно день назад мне тоже самое слово в слово почти отец Сергий говорил. Про посты и умеренность, и даже про вино заморское, про свинец не знал, просто ядом называл. А я слушал, да не слышал. А вот теперь ты. Сговорились? Да, не вскидывай бровей. Шуткую я. Ты ведь с Литвы, и не знаешь поди про нашего Сергия. Травы для чего не понял? Что такое чай? Опять греческий или латынь.

— Отвар, взвар. А чай из русского и китайского. Чаять — надеяться, а у них чай — это напиток, отвар. Чай для больных — отвар надежды на выздоровление.

— Чай. Хитро. Вельми ты грамотен лекарь и юн совсем. Пойдёшь ко мне на службу. Не вместо брата Епифания, — поднял руку на вскинувшегося монася Димитрий Донской, — а в помощь к нему. Вдвоем справитесь с… бляшками? И коронами. Вдвоём-то хоть как сподручнее, вдвоём и батьку бить легче.

(«Гуртом и батьку бить легче» Есть версия. Г урт — так назывался в чеканном деле инструмент, делавший круглые монетки, собственно и мастерские с мастерами так и назывались. А вот «батько» это не кто иной, как царь в то время, а именно — Петр, ну который первый. Именно его изображение на монетах и было. То есть получается, что сообща набивали «батьку», а не били, в смысле избивали).

— А князь Остей? — Коська попасть в этот гадюшник великокняжеский точно не хотел.

— Дмитрий Ольгердович, — повернулся Великий князь к батяньке Остея, который по его правую руку на почётной табуретке сидел и за всё это время ни слова не проронил, — замолви словечко перед сынком своим, пусть уступит мне лекаря и волшебника сего. Я же ему в кормление Звенигород дам.

Не успел и в этот раз речью разродиться Ольгердович. Роль у него в этом представлении без слов. Даже «кушать подано» режиссёры не предусмотрели для князя Брянского.

— Великий князь, всё что наше — твоё, — поклонился Остей Дмитрию Московскому.

— Ну, вот, волшебник, поменял я тебя на город целый. Гордись. Сам-то рад? Просьбы есть? Говори, пока добрый, да уж обедать пора. Остынет каша.

Не жить в этом серпентарии Коська точно не хотел. Отравят, придушат или ещё чего сделают. Опять же свободы никакой.

— А можно мне дом недалеко от Кремля, — ну, да Тохтамыш сожжет. Так он и Кремль сожжет.

— Нет. При мне будешь. Удерживать от обжорства. Грех ведь это смертный.

— Что теперича будет, а Косьян? — Сашка свой нос пупырушку высунула из-под огромного тулупа, под которым сидела всю остановку, боясь нос этот высунуть наружу.

Так спряталась, что ехавший на передке саней вместе с Коськой брат Епифаний и не заметил девчонку.

— В смысле? — чуть не зарычал Касьян, но потом спокойнее уже добавил, этот «питомец» его точно не виноват в очередном зигзаге его судьбинушки, — Что будет?

— Я-то как? — ну, да не о Коське же ей заботиться.

— Ты? — даже мысли не мелькнуло в рыжей коськиной голове о девчонке. Останется у князя Остея, заберёт он её с собой в Звенигород. А там? Ну, пристроит в княжьем… в Кремлике очередном пусть, на кухне, а, на кухарне, посуду мыть.

— Возьми меня с собой, Косьян? Христом Богом прошу, возьми с собой. Боюсь я! — и заревела, накрывшись тулупом.

Нда, вот ещё проблема. Тут сам не знаешь, где жить. А ещё эта на мозги своими рыданиями и всхлипываниями капает. И что ей скажешь? Она только о себе слышит.

— Я узнаю.

— А ты скажи князю толстому, что я травы перетираю тебе и завариваю. Мази делаю.

— Умеешь? Ну, мази делать умеешь? Травы знаешь? И чего тогда?

— А ты научишь, я старательная, — не сдавалась Сашка.

Сани как раз в это время на ухабе подпрыгнули, девчонка клацнула зубами, хныкнула ещё раз и исчезла под тулупом.

Сашка отвлекла парня от важной мысли. Он раздумывал о хане Тохтамыше и о том, а не плюнуть ли ему на всё и сбежать назад в Менск. Там его теперь Остей, а тем более, Дмитрий Донской не достанут. Будет жить, поживать, да добра наживать. Татары туда не добирались. И не доберутся. Война с немцами, с Орденом, стороной пройдёт. Сможет ли он добраться до тех мест. Месяц с лишним они были в пути. Назад дольше. Одному же не проехать. Тати нападут, можно не сомневаться. А не тати, так купцы мимо проезжающие, у них тоже хватит смелости одинокого парнишку ограбить, а то и в холопы определить. Придётся ждать караванов… м… Только же думал, что с купцами связываться нельзя.

Нет. Ему одному в такую даль не добраться. Если только летом? Пешком? Это не медленнее, чем на телеге. Уж пятьдесят километров за день он отшагает. А где до лета обретаться? В Кремле?

Остаться в Москве и, используя близость к князю Димитрию, попытаться подготовить Москву к обороне? Такой же был план, когда он стационарный арбалет выпрашивал и две ручницы. А не получится если? Сгореть вместе с городом, погибнуть от рук татар? И стоило ли тогда вторую жизнь начинать.

Стоп! Коська чуть не дёрнул Орлика за поводья останавливая. От князя Остея можно попытаться плюсик один заработать. Нет, выдавать себя за князя, за родственника бабки по материнской линии не надо. Ещё разоблачат и тогда точно повесят или утопят в лучшем случае, а то и четвертуют или на кол посадят. Спасибо не хочется. Зачем ему этот титул, который ничего кроме проблем не принесёт. В другом может князь Остей помочь. Он же сказал в Трубчевске, что ему есть пятнадцать лет и он совершеннолетний. Вот пусть ещё раз скажет князю Дмитрию Ивановичу. Одно дело пацан — штаны на лямках, и совсем другое дело совершеннолетний лекарь княжий.

— Косьян, так что со мною будет⁈ — опять вытащила нос из-под тулупа Сашка.

— Сказал, же, что узнаю у князя. Сам не знаю, где жить буду. Представь, если в гридницкой. Ну и ты со мною, а там три десятка мужиков. Злых, и голодных до… ну, голодных. Как это выглядеть будет? Смекаешь?

— А ты хочешь меня у себя оставить? — это чего, она там планы строит, глазками стреляет. Вот, понаберут дур по объявлению на заборе.

Глава 21

Поселили Коську в хоромах белокаменных. Чистая правда. И не каких-нибудь, а Великокняжеских. И это чистая правда. Нюансы есть. Лет десять назад, почти одновременно с возведением нескольких башен и большей части стены Кремля из белого камня построили и новые княжеские хоромы недалеко от недавно возведённого тоже белокаменного Чудова монастыря, кстати, сейчас его так никто не называет. Называют собор Чуда архистратига Михаила. Новые хоромы построили двухэтажными с подклетями и цокольным этажом, немного похожи эти хоромы и на сам Чудов монастырь. Подклети — это подвалы такие, где всякое добро, в том числе и казна княжеская хранится. А старые, тоже каменные, княжьи хоромы, построенные при Иване Калите маленькие и холодные, возведённые сорок лет назад, отдали под жильё всяким боярам, которые должны при «царской», ладно, Великокняжеской особе постоянно находиться. Здесь же в бывшей женской половине выделили комнату и брату Епифанию. А теперь рядом и вполне себе приличную комнатушку где-то пять на четыре метра и для Коськи с травницей.

А чего, князь Остей от Сашки открестился, не нужна она ему и даром. Не повесил за конокрадство и ладно, хватит с него добрых дел.

— Ты поймал, тебе и крест сей нести, — захохотал Остей, махнув рукой на стоящую на коленях Сашку.