Призрачный шанс (ЛП), стр. 100

— Когда обострялась волчанка, теплилась надежда, что вспышка утихнет, а эта потеря никуда не денется. Ее не получится взять под контроль.

— Горько задавать такой вопрос, и ты только не обижайся, но скажи: диагноз как-то меняет твои чувства к моей дочери?

Я отшатываюсь, словно от пощечины.

— Простите за выражение, Шарлотта, но ни хера не меняет.

Она понимающе кивает.

— Я так и думала, просто... должна была спросить.

— Я ведь здесь, верно?

— Твоя правда.

Отпив из чашки, Шарлотта со вздохом опускает ее на стол.

— Понятия не имею, как помочь Лайле на этот раз. С тех самых пор я каждую ночь не смыкаю глаз.

— Думаю, единственное, что нам под силу, – просто оставаться рядом и верить, что однажды усилия принесут плоды.

— Просто дай ей время. Слишком тяжело такое принять.

Мы умолкаем, и каждого захлестывает водоворот собственных мыслей.

Я больше не могу сидеть сложа руки. Кажется, будто непрестанно стою у нее за спиной в ожидании, пока Лайла озвучит желания. Стараюсь предугадать чувства еще до того, как сама их осознает, дабы успеть подхватить ее при падении.



Надежда на то, что у Шарлотты найдется в рукаве какой-нибудь козырь, способный помочь Лайле, рухнула, оставив меня разочарованным. По пути к арене я чувствую, как тело наливается свинцовой тяжестью: сердце с каждой минутой опускается все ниже, а в мыслях царит полный хаос.

Кажется, я ничем не могу помочь.

И никогда еще не ощущал себя настолько беспомощным.

Не существует никаких заветных слов, способных облегчить ее боль, нет экспериментального лекарства. Симптомы волчанки постепенно утихли, но яичники не заработают по мановению волшебной палочки так, как им положено.

Ведь Лайла только-только открыла мне душу, признавшись, что из-за тяжелой болезни даже не смела мечтать о семье; после долгих лет страданий у нее наконец-то появилась надежда, но лишь для того, чтобы отобрали и ее.

Она потеряла так чертовски много, что, паркуя машину, я вдруг осознаю, что не могу дышать.

Уму непостижимо, насколько жестокой бывает жизнь, и далеко не к одной лишь Лайле, а ко всем без разбору.

Взять даже Эмми с чудовищной матерью-садисткой и детством, которое уже не исправить.

Или собственную мать, которая продавала меня ради денег на очередную дозу.

И Лайлу – солнышко в этом бушующем мире, которую жизнь бьет день за днем, без передышки. В голове не укладывается, как собственное тело, в котором сокрыта прекрасная душа, может столь безбожно ее предавать; как человек столь чистый и добрый в самой своей сути может медленно увядать на глазах.

Я отчетливо вижу: из-за происходящего она начинает потихоньку себя ненавидеть.

Подобные мысли уничтожают. Как может она ненавидеть самое прекрасное существо на свете? Как может ненавидеть ту, кем Эмми каждую ночь перед сном мечтает вырасти и стать? Как может ненавидеть девушку, в которую я по уши влюбился?

Внезапно грудную клетку сдавливает судорогой, и я оказываюсь не в силах сделать даже глоток воздуха. Легкие попросту отказываются его принимать.

Перед глазами пляшут темные пятна. Отстегнув ремень безопасности, я распахиваю дверцу, жадно ловя хлынувший поток воздуха, однако легкие по-прежнему наотрез отказываются работать.

Я не могу дышать.

На губы капает влага.

Когда я успел разрыдаться?

— Эшфорд?

В такт бешеному колочению сердца снаружи раздается торопливый топот.

Я же, черт возьми, не могу дышать!

— Воу, воу, воу, полегче, приятель, я рядом. Все в порядке.

Из-за пелены перед глазами я по-прежнему ничего не вижу, но голос кажется знакомым.О’Коннор . Слышится стук еще одной открываемой автомобильной дверцы. Неужели моей?

Вцепившись в грудь, я отчаянно колочу по ней кулаком, словно сильные удары заставят легкие качать воздух.

— Все нормально, друг. У тебя паническая атака, но я рядом, я с тобой.

Ладонь опускается на плечо, мягко возвращая обратно на сиденье, а затем перемещается на затылок, заставляя наклонить голову.

— Опусти голову между колен.

Прежде чем успеваю сообразить, что делаю, дрожащими руками я тянусь вперед. О’Коннор реагирует мгновенно: перехватив мою ладонь, он командует:

— Вдох на четыре счета. Дыши со мной, приятель. Раз, два, три, четыре.

Ориентируясь на звук голоса, я вторю ему, делая вдох на четыре и выдох на четыре; повторяется все раз шесть, прежде чем удается окончательно проморгаться и согнать застилающие зрение темные пятна. В поле зрения появляются черно-белые кроссовки и обувь О’Коннора – бело-зеленые «Нью-Бэлансы».

— Ты как, в норме? — интересуется он.

Кивнув, я медленно выпрямляюсь, цепляясь за грудную клетку, в которую наконец-то начинает поступать воздух.

О’Коннор подпирает пассажирскую дверцу пикапа; на лице отчетливо читается глубокая тревога.

— Черт, я не на шутку перепугался, думал, у тебя инфаркт.

— От меня так просто не избавишься, — выдавливаю я.

Уголок его губ дергается вверх, но тут же опускается.

— Можно спросить, ты вообще как? — я хмуро усмехаюсь, и О’Коннор тут же приходит в себя: — То есть понимаю, что хреново, просто... блин, чувак, я переживаю, ясно? Ты всю последнюю неделю будто в прострации, и капитан велел тебя не трогать, но мы же места себе не находим.

— Знаю, прости. Просто не могу вываливать на вас все происходящее. Не имею права.

— Из-за Лайлы? — догадывается он.

Шумно выдохнув, я подтверждаю:

— Да.

— Синди все рассказала. Ну... скажем так, весточка от Лайлы задела за живое, иначе бы она ни за что не проговорилась. Я застал ее примерно в таком же состоянии, как тебя только что, и Синди, разрыдавшись, все выложила.

От этих слов брови приподнимаются.

— Черт, чувак, мне жаль.

— Это я должен сочувствовать. То, через что проходит Лайла... — взгляд О’Коннора становится отрешенным. — Скажем так, я прекрасно знаю, как тяжело подобное бьет по любимому человеку. Врать не стану, Эшфорд: зрелище неприятное, и пережить все это чертовски, просто невыносимо трудно.

Бессильно разведя руками, я обнажаю душу.

— Ума не приложу, как ей помочь. Чувствую себя настолько отчаянно беспомощным, чтосхожу с ума .

По лицу О’Коннора видно: он понимает как никто другой.

— Ты должен позволить ей отгоревать. Лайла оплакивает жизнь, о которой мечтала и которой никогда не сможет достичь, а свыкнуться с подобным – горькая пилюля.

— Черт, — ругаюсь я, запуская пятерню в волосы, — значит, я и вправду ничем не могу помочь?

О’Коннор качает головой из стороны в сторону.

— Твоя задача – находиться рядом. Поддерживать, принимать с распростертыми объятиями в ту же секунду, как понадобишься, и стараться делать то, что приносит ей радость, — окинув взглядом парковку, он понижает голос: — Если честно, когда мы с Синди проходили через тот же ад, ей труднее всего давалось понимание того, что я согласен на другое, изменившееся будущее. Она была настолько раздавлена крахом планов, что твердила, будто больше не чувствует себя женщиной и мне стоит найти ту, которая сможет дать все, чего я хочу.

— Обалдеть... Мне жаль, я и понятия не имел.

Он отрицательно качает головой.

— Никто не знает. Син любит быть веселой, шумной и неугомонной, но в детстве родители не позволяли ей выражать чувства, поэтому до сих пор тяжело проявлять любые эмоции, кроме радости.

— Мне очень жаль.

— Да, паршиво пришлось, но в итоге мы нашли дорогу друг к другу, — он прикусывает нижнюю губу, что-то обдумывая, а затем снова впивается в меня взглядом. — Главное – дай Лайле понять, что для тебя случившееся ничего не меняет. Она должна твердо знать: ты останешься рядом независимо от того, сможет родить детей или нет.

— Разумеется, она знает, что я никуда не денусь.

— Не знаю, чувак, у нее земля ушла из-под ног. В первые дни, скорее всего, вообще мало что воспринимала. Мне в свое время пришлось вбивать в голову Синди, что не собираюсь искать другую, способную родить ребенка естественным путем.