Едукарь, стр. 80
С перевязанной ногой, еще немного прихрамывая, она явилась в пионерский лагерь. И ничто не могло помешать ее счастью и восторгу!
Наутро детей осматривали врачи. Кому-то выписывали витамины, кому-то нужные процедуры.
Но самым главным у детей считался зубной врач. И его назначений все немного побаивались...
Муня зашла в кабинет и взгромоздилась в кресло. Затем бесстрашно открыла рот.
— О, — сказала тетенька-врач, — один зубчик тебе надо вырвать! Он мешает расти новому... Я это сделаю очень быстро. И даже не будет больно. Не боишься?
Муня немного боялась, но ведь врач сказал, что нужно... И она ответила:
— Нет, не боюсь. Рвите!
— Умница, — врач взяла со столика большие щипцы, еще раз напомнила, что не надо бояться, и велела пошире открыть рот...
Неожиданно распахнулась дверь.
— Война! — кричала мечущаяся по коридору медсестра.
Раздался звук падающего тела. Тетенька-врач лежала без сознания на полу. В руках она сжимала щипцы с зубом Мунечки...
После обеда за Муней приехал брат.
Перед их отъездом в комнату зашла женщина-врач, у которой Муня сидела утром в кабинете.
— Где эта девочка, которой я вырвала зуб?
Муня подошла к ней.
— Ты очень счастливая, девочка! Неизвестно, что бы произошло, открой сестра дверь секундой раньше...
Через несколько месяцев на брата пришла похоронка... Папа пропал без вести. А в середине войны пришла похоронка и на среднего брата.
СКВОЗЬ ДЕБРИ
Пробираясь сквозь дебри сознания или, может быть, — бессознания — я иду вперед, боясь и не надеясь ни на что... Иногда вдали появляется какое-то мерцание и я яростно пробиваюсь к нему. Оно становится ближе. Ярче... Я открываю шире глаза, вбираю в себя это сияние, но потом — опять темно... И я закрываю глаза. Чтобы не видеть темноту... И опять бреду вперед... спотыкаюсь, останавливаюсь без сил. Пытаюсь вдохнуть воздух, ощутить дуновение ветра — так, кажется, немного легче... Я никогда уже не дойду до света... Какая мгла... И вдруг — опять лучик! И появляется надежда...
Сколько мне еще придется идти? Хватит ли сил...
И ТАК БЫВАЕТ
А еще и так бывает: только-только расслабишься, осмотришься кругом — вроде не так уж и плохо...
Начнешь понемногу радоваться жизни. Вдыхать полной грудью...
И вдруг. Тихий такой, поначалу ненавязчивый — стук. Прислушиваешься: — Что это?
А стук все громче. И перерастает в какое-то противное бряцанье... — Что же это?!
— Это я — раздается глухой голос — помнишь?
— Ах! Да, да... Как же это я... Разве такое забывается...
Это же скелет. В шкафу. А может быть, в душе…
Алексанор Мецгер
ГУНДОСИХА
Недалеко от кладбища, среди густо разросшегося бурьяна, стояла старая заброшенная хата, крытая камышом. Внутри, в грязной, давно не прибиравшейся комнате, среди оплетенных паутиной грубо сколоченного стола, лавки и табуретки, сидела одинокая фигура и тонким голосом пела, медленно покачиваясь на скрипучем разваливающемся диване. Со стороны это скорее походило на вой одинокой собаки, выгнанной со двора хозяином.
В грязные запотевшие окна с трудом пробивался свет. И поэтому в комнате при любой погоде постоянно был полумрак. Но, по-видимому, хозяйку это совсем не беспокоило. Она и сама давно не мылась. Единственное, что выдавало в ней женщину, — это длинные белые распущенные волосы, которые легче было бы обстричь, чем расчесать. На лице, изрезанном морщинами, застыла улыбка, отчего беззубый рот приобрел такую гримасу, что не каждый рискнул бы подойти к ней вечером на кладбище, где она просила подаяния и собирала оставленные на могилках печенье и конфеты.
Все селяне, живущие много лет рядом с ней, знали о ее безвредности и нужде. И, кто чем мог, помогали бедной женщине, которая была не совсем в своем уме. Мало кто помнил настоящее имя старухи и кто первый прозвал ее Гундосихой. Но это прозвище настолько к ней пристало, что многие считали, что у нее и не было другого имени. Говорили, что во время войны она с малолетним сыном скрывалась в погребе. А по ночам вылазила на картофельное поле и выковыривала из мерзлой земли окаменевшие клубни, чтобы прокормиться. Один раз ее выследили два дюжих полицая и так избили, что несколько дней она не могла двигаться. Помогли соседи, не дали умереть с голоду. Тогда-то, из-за перебитого носа, она и получила свое прозвище, приставшее навсегда.
После войны она работала не покладая рук, чтобы прокормить и выучить сына. И никому никогда не жаловалась.
Когда сын окончил школу, он заявил, что поедет в город поступать в институт. Сколько денег она ему отправила — никто не знал, но за все время его учебы никто не видел, чтобы она купила себе хоть какую-нибудь обновку.
...Это произошло лет через десять после отъезда сына. Сын приехал к ней на новеньком «Москвиче», в костюме и при галстуке. Мать гордо шла с ним по селу и каждому встречному объясняла: «Вот сыночек приехал, хочет меня к себе в город забрать». И действительно, сынок заходился продавать и дом, и хозяйство. Он не торговался, и поэтому дня через три буквально все продали. Остались лишь два узелка с личными вещами. Садясь в «Москвич», сын велел матери ждать бортовую машину. Три дня мать просидела на узлах на ступеньках магазина. На четвертый день пошел дождь, и кто-то из жалости пустил бедную женщину в старую кухню. Через неделю никто не поверил бы, что перед ними та самая Гундосиха, которую знали. По селу ходила старуха с распущенными седыми волосами и, громко смеясь, что-то пыталась рассказать прохожим. Бедная женщина тронулась умом.
Прошло несколько лет.
С самого детства Оле хотелось иметь бабушку. Она с завистью наблюдала, как другие дети гуляли в парке, а их дедушки и бабушки, под чьим присмотром они находились, покупали им мороженое и всякие сладости. Оля спрашивала у родителей, где ее бабушка. Мать обычно отмалчивалась, а отец отвечал, что она умерла. Для Оли отец всегда был примером, и девочка гордилась им перед друзьями, но один случай очень удивил и озадачил ее.
Как-то на день рождения Оли папа пообещал купить ей подарок, и они отправились в магазин. На улице незнакомая женщина остановила их и стала ругать отца, обвиняя его в том, что он обворовал свою мать и бросил на произвол судьбы.
К удивлению девочки, отец молча прошел мимо. На Олин вопрос «Кто это?» он односложно ответил: «Просто больная женщина». Ответ девочку не убедил, и, когда дома никого не было, она нашла в старых фотографиях письмо от бабушки, Агриппины Ивановны. На конверте был указан адрес. Недолго думая, девочка достала из копилки деньги и отправилась разыскивать свою бабушку.
В небольшом селе новый человек на виду. Так и у нас, невозможно было не заметить незнакомую девочку в серой юбке и белой кофточке. Девочке было лет четырнадцать, она стояла с небольшим рюкзаком и безнадежно оглядывалась.
— У тебя нет конфетки? — донеслось со стороны.
Только сейчас девочка увидела странную старушку в мятой грязной одежде с распущенными волосами. Девочка полезла в рюкзак и достала зефир.
— Бабушка, — спросила она, — а как найти Агриппину Ивановну?
Старуху как будто ударило током, в глазах что-то загорелось, и она затряслась, потом взгляд ее опять потух и она пошла по улице.
Когда девочка задала тот же вопрос проходящей мимо женщине, та внимательно и долго смотрела на нее, а потом спросила:
— А зачем она тебе?
— Я ее внучка, — ответила девочка.
Женщина удивилась и указала рукой на удаляющуюся фигуру Гундосихи: