Едукарь, стр. 61

Бах! Усталая дамочка слева, кажется, та самая, что умудрилась курить, уронила свой ноутбук. Вот так и бери их в дорогу... Охая, поднимает, но что-то в нем уже не так... Озирается и просит меня посмотреть ноут. Вы, говорит она, сразу видно, что-нибудь в этом точно понимаете. Да-да, уверяет она, на меня достаточно посмотреть, чтобы сразу определить — технарь.

Это не совсем так, однако не разочаровываю ее, а смотрю ее аппарат, как умею. К сожалению, и мои попытки его починить не увенчиваются успехом. Там полетела программа, а я не программист. Возвращаю ноут хозяйке, и та все равно от души благодарит хотя бы за попытку помочь.

Проснувшийся сосед смотрит и спрашивает, что происходит. Я объясняю. Он вроде бы понял. Скоро садимся, — озирается он.

Я делаю еще глоток текилы, но понимаю, что и мне уж точно хватит. Я тоже дремлю. И мне снится Мексика. Может, это тривиально, только мне в самом деле снится она. Какая она во сне? Трудно сказать. Сон неясный и неопределенный. Но только звезды высоко стоят в нем недвижно над национальными парками и отрогами, на которых — корявые темные кусты с синевато-белыми цветками на ветках.

Открываю глаза и вижу нас над океаном. Будто высота даже больше, чем расстояние внизу до океанского горизонта. И внизу катит забавная волна на все таких же прозрачно-зеленых водах, бесшумно поднимает очередной одинокий катерок... А там, вдали — что это?! Присматриваюсь и теперь вижу: там тоже летит самолет! По другому воздушному трафику, но почти параллельно, ниже нас на два-три километра, и по горизонтали от него до нас тоже, очевидно, километров несколько. Однако в лучах вставшего над океаном ослепительного светила он виден в иллюминатор весь: маленький, но четкий — от кончика хвоста до кончика носа. Помигивает искра мигалки, крылья покрашены зеленой краской, вот на крылышке плавно приподнялся элерончик. А позади — стелется бесконечная полоса оставляемых выхлопных паров, бесшумная и тянущаяся. И там, внутри, наверное, столько же живых людей, сколько у нас, далеко, и он так же деловито летит, и мы, наверное, сейчас его «сделаем»... Нас разделяют какие-то несколько миль туда и сюда. Но несколько минут мы отчетливо летели словно вместе, в параллель друг другу...

Мы начинаем посадку.

И я думаю вдруг о том, что наше смутное, складывающееся из каких-то разных, вероятно, зачастую пустяковых и, как говорится, «попсовых» моментов представление о большой теплой стране за океаном, со своей сложной историей в двадцатом веке, может, еще сложнее, чем наша, — это нечто, наверное, сродни тому, как иной европеец, приезжая в Россию, совершенно искренне знает только почему-то о мавзолее Ленина да о том, что «много-много снега и... тайга». И все. И что интересно — так было почти во все времена. И даже «веселее» — когда взрослые люди представляли казаков в виде циклопов в медвежьих шкурах... И как сегодня искренне потом дивится иноземец, увидев воочию современную Москву и Питер, увидев Кремль и ЦУМ, и Девичье поле, и убедившись, что ведь нет, тайга да торосы действительно не здесь, а где-то в другом месте! Так же и я, с загадкою в душе, лечу в Мексику, наивно представляя пока лишь заросли кактусов... Ну, и еще зиккураты... Что поделаешь — я, русский, теперь сам такой же приезжий в «заморскую страну» не с тайгой, но с пустынею и Кордильерами, и мне, видно, придется на что-то дивиться и ошеломляться... Однако я этого и хотел.

Только кто бы объяснил причину того, что целые миры на Земле, такие как наша-то Россия и — целая Мексика, оказываются для множества людей, как ни удивительно, сейчас, в наше время, чем-то почти бесконечно, метафизически далеким и неизвестным?.. Впрочем, может, в этом есть особый смысл? Как вообще в том, что мир наш, наверное, так никогда и не станет понятным до конца — но оттого и останется интересным всегда, пока существует...

Мы снижаемся. Попутчик крестится и в одиннадцатый раз сообщает мне, что боится взлета и посадки, реально боится... Такой большой человек, но и ему не чуждо ничто человеческое.

Когда шасси касаются земли, мы всем салоном, как положено, задаем бурные и продолжительные аплодисменты. Микрофон поздравляет нас с прибытием. Толчея, а в моей сумке валяется опустевшая, в начале полета некогда непочатая бутылка текилы, которой нам на двоих мало не было.

Подходя к спущенному трапу, кланяюсь двум стерегущим его синим шапочкам и сообщаю, что они очень красивые. Все-все. Да, вот вся женская половина экипажа! Они в ответ искренне меня благодарят. И в самом деле, они какие-то особенно яркие — русские стюардессы в сиянии мексиканского дня.

А внутри ведь она — «соленая, словно кровь...».

В очереди на таможню перед нами — все та же пара, летевшая в креслах впереди, по-прежнему — в крайне немногословных объятиях. Он в шортах, а у нее отвисают к прохладному полу длинные, еще бледные ноги в пристегнутых к ним сандаликах, и ярко напедикюренные пальчики одной ожидательно зацепили ступню другой. А ее мужчина по-хозяйски, одновременно крепко и нежно, немного мнет рукой ее ягодицу через тонкую короткую юбочку.

Вокруг — соломенные шляпы да бейсболки. Я поворачиваю козырек своей бейсболки направо, и из другой очереди мне подмигивает все тот же мой попутчик. Скоро мы попрощаемся — он будет жить совсем в другом отеле. Мы приближаемся к зоне таможенного контроля, и я вижу первых туземцев.

Две мексиканочки сидят друг напротив друга, деловито что-то проверяют у кого-то возле конвейера с багажом. Они в крутящихся креслах, жесткие, как проволока, лоснящиеся волосы упруго убраны под черные пилотки. На креслах лежат их пухлые ляжки; у одной они смуглые, а у другой — в чулках телесного цвета. И ступня поставлена на небольшой каблук, приподнят носочек, каблучок отталкивается от пола, и кресло деловито поворачивается в другую сторону, к другим пассажирам. Блузки — цвета сливочного мороженого, с большими красивыми карманами и короткими рукавами.

Мы шагаем к поджидающим нас автобусам. Они стоят на фоне ярко-красной бензоколонки, где суетятся люди в голубых комбинезонах и кремовых головных уборах с не очень большими полями. Прямо над бензоколонкой висит полуденное жаркое солнце. А за ней — зеленые-зеленые, немного бесформенные заросли.

Я иду по мексиканской земле, делаю по ней первые наивные шаги. Сажусь в автобус. Путешествие по Мексике начато. Теперь я увижу ее — реальную; не сериальную.

МЕМУАРЫ

Когда мне было лет пять или даже шесть, я, вернувшись из детского сада, внушительно объявил моим домашним, что отныне буду писать. Писать мемуары.

Мои домашние почти не пошатнулись, внушительно переглянулись, углом рта незаметно усмехнулись и осторожно спросили, точно ли я знаю, что такое «мемуары».

— Да! — твердо, как настоящий мужчина, ответил я. — Это — воспоминания!

Так я выразил суть в двух словах. Без всяких фигуральностей — в двух. С прямотой, как говорится, штыка, четко и лаконично, со здоровым пафосом.

Мои родители вполне серьезно поинтересовались, точно ли я решил, что мне, значит, уже пора писать эти самые мемуары.

Я ответил более развернуто, что да: ведь у меня уже есть прожитые года и накопленные за них несомненные впечатления!

Мои предки понимающе покивали, ибо возразить на правду было нечем — уже целых года три я, как-никак, выбирался в свет и на лоно природы, ходил в детский сад и все такое...

И так я стал писать мемуары. Для того, чтобы другие, родители или уж кто, когда-нибудь потом их прочли с пользой и интересом. Да.

Ныне лет мне немного больше, чем было тогда, когда зародилась идея с мемуарами. Мне тридцать с небольшим «хвостом».

Написал ли я мемуары? Нет. Пока еще нет. Хотя в подробностях, как видите, помню тот день, когда ко мне пришла идея ими заняться и я предупредил о ней ближних.

Но жизнь продолжается, и я не считаю нужным пороть горячку. Вполне возможно, когда-нибудь я напишу то, что задумал четверть века назад. Лишний раз доказав, что в мире идей, как и в мире материи, ничего не исчезает совершенно бесследно.