Едукарь, стр. 60

Я ловлю себя на том, что специально даже и не читал про Мексику, ибо до поры как будто бессознательно не хотел открывать ее тайны. Весь цимис — увидеть нечто своими глазами, узнать наконец по-настоящему, какая она, Мексика, с ее населением и культурой, воочию. Чтобы наверняка, вернувшись, не замолкать при назывании ее по имени только на упоминании сериалов, которые почему-то приходят на наш экран именно оттуда, а не с севера того же континента...

— Так ты еще не был в Америке? — в четвертый раз спрашивает мой сосед, протягивая мне текилу.

Я терпеливо в который раз отвечаю, потягивая текилу, что нет. Тему США сейчас обсуждать мне вообще не хотелось бы — не место и не время. Слава Богу, мой попутчик не заговаривает о политике, спасибо ему на этом.

Нас застукивает синяя шапочка, из синей юбочки которой свисают перебирающие ножки в чулках цвета ночи.

— Господа, во время полета не положено распивать спиртные напитки!

Немного настойчивым шепотом, озабоченно, но не зло.

Да-да. Сейчас уберем. Сейчас это допьем — и бросим...

Даем ей увидеть, что текила спрятана. Девочка хмурит бровки и уходит.

Шесть часов, полет нормальный. Девочки и мальчики в форме далеко, и мой сосед все же замечает: хорошо вот, что у нас текила — от нее мы дремлем и спим и сглаживаем длинный-длинный полет... Я соглашаюсь, и вслед за ним опять принимаю наш седативный психоделик.

Поворачиваю голову влево и вижу, как пассажирка лет сорока, глядящая в экран ноутбука, медленно отрывает от губ дымящий мундштук.

Мой сосед смотрит туда, слегка отрезвев от шокированного изумления, кажется, даже не сразу верит глазам. Переспрашивает меня: слушай, а ведь она курит, верно? Я киваю. Так ведь курить же нельзя тут, она нарушает! Я вынужден молча согласиться. Сосед в некотором смятении и не в силах отвести от курящей укоризненного взора. Мы летим, та дымит тихонько, спрятавшись в сумраке.

Мы еще немного спим. Разморенный текилой сосед во сне начинает наваливаться на меня. Это, конечно, весело — когда на мои девяносто с лишним кило валятся такие же девяносто с лишним. Однако происходит мягкая амортизация, и я аккуратно, но твердо отталкиваю попутчика, как мешок. Он отталкивается, но даже не просыпается. Или ему снова все равно.

Нет, невозможно столько сидеть, надо свершить моцион. Я гуляю по полутемному салону, из конца в конец. Дети спят калачиком, укрытые одеялами, взятыми у стюардесс. Спят их родители или смотрят кино на ноутбуках.

Я брожу, разминая ноги. Эх, хорошо.

Добредаю до хвоста, внутри которого мягкий тихий свет. Нахожу стюарда и спрашиваю попить. Пожалуйста, вон за шторой полка с напитками, наливайте себе что хотите — свободно.

На полочке — двухлитровые баклажки с простой водой, апельсиновым соком, колой. Наливаю колы. Ах, хорошо.

Стюард информирует, что через часок нас, конечно, накормят вторично. Понимаю. Благодарю и иду гулять по дороге обратно.

Девять часов, полет нормальный. Затем немного потрясло в болтанке, то есть — «в зоне турбуленции». Потом снова потрясло. Включился, прочистившись, микрофон, и командир экипажа принес извинения за турбуленцию и поблагодарил за наше понимание.

Текила ограждает нас своей невидимой психоделической стеночкой от болтанки. Я прочитал еще двадцать страниц детектива. Потом мой попутчик снова балагурит обрывистыми репликами, обо всем чем угодно и ни о чем конкретно. Мы еще сосем из пузыря, мимо проходит симпатичная девочка в форме и делает вид, что не замечает сего. Поскольку уже поняла: мы хорошие ребята и по-любому плохо себя не поведем, а сидим тихо и мирно, что с текилой, что без. Вон, на другом конце салона тоже укромно что-то пьют.

Десять часов, полет снова нормальный. Потом мы синхронно просыпаемся, чтобы еще поесть. Потом красавица в форменном фартучке убирает пластиковую посуду, как только может. Потом я снова иду бродить и гляжу на другую пухленькую девчоночку, пассажирку. Никого не стесняясь, прямо в проходе, она делает зарядку. Я любуюсь на нее — как она поднимает и опускает руки, приседает, изгибается. Молодчина. Я тоже вслед за ней разминаюсь гимнастикой — как без нее при таком-то полете?

Мексика, что еще пока знаем о ней? Все те же широкополые знаковые сомбреро, банджо... Впрочем, это можно увидеть и в других странах Латинской Америки. А вот образ мачо — классического — мускулистого и смуглого брюнета с трехдневной щетиной — как будто тоже родился здесь...

Попутчик интересуется напрямую, только вот сейчас наконец, почему я, значит, лечу в Мексику один, а не с девушкой? Я спрашиваю, а почему вы, получается, тоже в одиночку? Ну, друг, ты же не еврей, так чего ж отвечаешь вопросом на вопрос? Я спросил первым! Ну хорошо, я сообщаю, что девушка отдыхает отдельно, согласно своим планам. А-а, ну, я все понял, деловито и дружелюбно кивает попутчик — то есть ты решил от нее уже сбежать. Восприняв мое молчание в ответ знаком согласия, он доверительно признается, что, понимаешь, наступил момент, когда летать вместе со своими надоело. Да, ну что поделаешь, надоели мне мои, хочу побыть один! Сечешь фишку? Конечно, конечно.

Мы говорим о Мексике. А именно — что за вещами там надо следить, а что касается больших городов — не гуляют в них по паркам люди ночью никогда. И мы не станем, правда? Днем — пожалуйста... Беседа принимает ненавязчивый оборот. Мой попутчик доверительно и понимающе просит меня не ходить к путанам, когда они там нам попадутся и будут зазывать. Он точно так же обещает мне не делать подобного и рассказывает со вздохом случай, когда два его знакомых вот так возвращались из Мексики уже санитарным самолетом. Да. Обоюдное обещание скрепляем рукопожатием. Будь мужиком! — резюмирует мой попутчик. — Везде, и за границей тоже.

Мы еще принимаем на душу текилы, попутчик объявляет, что ему уже хватит, а сверток с остатками напитка отдает мне. После чего снова откидывается в кресле.

Последние часы пути. Далеко внизу — океан. Я приникаю к иллюминатору.

Зеленая толща, и с высоты видны тянущиеся корявые бусы коралловых атоллов. Там, и вон там. В прозрачной пучине словно тоже различимы кораллы, рифы, медленно поднимающиеся пузырьки. Кораблики! Корабли. Игрушечные их силуэты покачиваются на далекой густой тархунной воде. Вон на якоре стоит какой-то неваляшка, видать, научное судно. А вон тот, сероватая баночка-жестяночка, — очевидно, какой-нибудь крейсер на рейде...

Ночь окончательно позади.

Впереди нас дремлют, яко болотная трава, парень и девушка. Девица уронила свою книжку. Я нахожу ее у себя под ногами и протягиваю ей. Парень с девушкой благодарят меня и застывают в объятиях друг друга.

Самолет теплый и потный, весь уже обложенный одеялами. По углам его там и сям образовались лежбища из курток, свитеров — нагретые и утрамбованные. Пустые баклажки от фанты; за рядами кресел разбросаны накопившиеся за половину суток пластиковые стаканчики, тарелки, комки бумажек, салфетки. Когда приземлимся, работникам аэропорта все это придется выносить корзинами.

Люди сидят, лежат и полулежат, бродят, ворошат лежбища. И постепенно становится теплее и светлее, и снятые пиджаки летят прочь. Пассажирки возвращаются из туалета уже иными — с ног исчезли чулки и колготки, руки свисают из маек и топиков, и шейки оголились, потому что уже нету на них кофт и шарфов, а на ногах — кожаные шлепанцы или сандалики заместо сапожек. Постепенно и ненавязчиво все изменилось, и вокруг — шорты, сарафаны, безрукавки... Да я и сам уже давно снял последнюю верхнюю рубашку, и мой костюм уже состоит из джинсов да футболки.

Нас обносят бланками-анкетами туристов для въезда в страну.

Я достаю ручку, а сосед доверительно, приложа руку к груди, просит заполнить форму за него — он что-то не в том состоянии... Заполняю свою, потом его. В своей графе «сфера Вашей работы» помечаю коротко — «science». А что начертать в его графе? А-а, «бизнес» пиши, «бизнес»!.. И снова засыпает. А я пишу, отчего ж не написать.