Едукарь, стр. 53
«Теперь краткая инструкция, товарищи электорат, — сказал Иван, блеснув модным словечком. — Голосование у нас тайное и я не смогу подсказать, если у кого-то перемкнет.
Запомните три лозунга: «Ельцин — это водка и колбаса по два двадцать! Ельцин — это свобода воли! Ельцин — это долой Горбачева! Ферштейн?»
С тем и отправились на избирательный участок.
Но Спирин, даже пьяный, оказался себе на уме. Он проголосовал за Махно. Иначе бы не был Спириным. Затем, в знак протеста против забывчивости начальства (мысль о затяжке в присвоении ему квалификации бурильщика грызла нутро), он облевал урну для голосования и заснул в кабинке с чувством выполненного долга. Гражданского! Поднявшийся скандал уладили, сунув председателю литр спирта, а неудавшегося террориста — председатель муссировал версию, что Спирин хотел сорвать выборы дорогого Николая Ивановича Рыжкова, — поволокли домой. Сабанеев подивился политическому предвидению местной власти.
«Надо же. Они уже знают, кого здесь изберут», — думал он. Обратно возвращались шумно, таща чуть не волоком Сашку Спирина, а по приходу кинули его на постель и продолжили застолье. Конфликт на выборах несколько отрезвил, поэтому выпили по полстакана неразведенного спирта и затянули грустную песню:
Конец песни, спетой хоть нестройно, но громко и без сбоев, утонул в грохоте из соседней комнаты. На пороге ее показался Спирин, стоящий на четырех конечностях. Ни дать ни взять — одинокий волк! Он приподнялся, тяжело дыша, и утвердился в позе Пизанской башни. «А, очухался!» — обрадовался Пантыкин. «Ты нам полтора литра спирта должен», — заговорщицки подмигнул он Сабанееву.
«Му-у-у», — промычал Спирин и попытался выпрямиться. Сабанеев укоризненно покачал головой. Выпитый спирт туманил голову, разливался в груди приятной истомой, и ему тоже захотелось помычать, но он пересилил это внезапно появившееся желание.
«Ну что, Саша, за выходки. Занял кабинку, облевался, создал очередь, как за водкой. Тебя, между прочим, хотели в пикет свести, дело шили, будто ты хотел выборы сорвать. Еле отстояли. Откупную пришлось дать — два литра спирта». Он намеренно увеличил взятку вдвое, чтобы Спирин оценил масштабы утраты. Все это Сабанеев произнес с мягкой интонацией в голосе, даже с сочувствием. «Кстати, за кого ты голосовал?», — спросил он. «3‑з... М‑м‑м... о», — сделал попытку ответить Спирин. «Что — з‑з‑з... м‑м‑м?», — не понял Сабанеев. Спирин набрал в грудь воздуха, сделал паузу и наконец совладал с языком: «За Махно!», не сказал, а как-то выдохнул он.
«Ну вот, испортил бюллетень», — огорченно произнес Сабанеев. «Там же не было такого кандидата. Ну ладно, — он махнул рукой, — Что делать будем, спирт-то кончился?»
«Я осознал, мужики. Бейте, только не по башке», — простонал Спирин и икнул.
Пантыкин предложил вернуться на участок и отобрать. Воронин все это время сидел и молчал с загадочной улыбкой идиота. Чтобы не усугублять положение, Сабанеев послал его к шинкарю.
Так Иван Сабанеев сделал поворот к рынку, который должен был принести много свободы, водки и самоутверждения.
ТОЛЕРАНТНОСТЬ ПО-РУССКИ
Сержант ДПС Леонид Журавлев скучал на трассе. Время к обеду, а на кармане 50 американских рублей. Это провал.
Вдалеке показался черный джип, нахальный своей новизной и скоростью передвижения. «Километров 150, ну еще 50 баксов. Нет, тут нужен нетрадиционный подход», — подумал сержант Журавлев и поднял жезл. Скрипнули тормоза, из джипа вылез тщедушный чернявый мужик. По виду — сын гор.
«Почему палка махал, началник, договоримся, да?»
«Сержант ДПС Журавлев, — вежливо представился Леонид. — Предъявите документы».
Мужик подал права с вложенной 50‑долларовой купюрой и скабрезно улыбнулся. «Он потертый, а в новеньком джипе, а я бравый, но в потертых жигулях, — зло подумал Журавлев, а вслух сказал: «Ты посмотри на свои колеса», гражданин Куродоев», — глядя в документы чернявого.
Мужик опешил: «Я — Калоев! Хароший калеса, началник, черный, новый, протектор — сказка» — и причмокнул.
«Сам ты черный».
«Обижаешь, началник, я чечено-русский, — гордо расправил тот плечи. — Это, как его, талиратнаст. Я, капитан, жаловаться буду», — шибко обиделся сын гор.
Как афроамериканец, которого на Брайтон-Бич какой-то еврей обозвал негром.
«Так ты еще и чечен. А может, у тебя в багажнике гексаген?»
Вообще-то Калоев вез мешок гексагена, замаскированного под сахар. Надо было попугать конкурента Мусу по секс-бизнесу, переманившего у него выгодную проститутку. Но говорить об этом не стал. Зачем расстраивать началника Журавлева?
«Ты скажи, началник, какой калес, я все исправлю».
«Вот смотри, — показал сержант. — «Это левые?»
«Левый, левый», — повторил Калоев, ничего не понимая.
«А это правые?»
«Правый, правый, очень правый, началник».
«Так как же ты ездишь на разных колесах — левых и правых, гражданин черный чечено-русский?»
«Я все понял началник, щас доеду до станций и все исправлю, все будут левые, да? Или правые».
«Это уж какая карта ляжет», — намекнул сержант и демонстративно стал разглядывать носок своего сапога.
«Хароший карта, началник, мне в карта везет», — зачастил Калоев и вложил в права еще сотню долларов.
«Вот вам ваши документы», — строго сказал Журавлев, ловко выудив сотенную.
«Продолжайте движение и осторожно со скоростью — колеса-то разные. И до первой СТО, гражданин чечено-русский».
Он козырнул и отпустил черный сверкающий Лендкрузер НА ВСЕ ЧЕТЫРЕ СТОРОНЫ. Тот умчался на скорости 190 км в час и с разными колесами — левыми и правыми. Мстить конкуренту Мусе. Но это уже совсем другая история.
ЧЕРЕЗ ДЕРЬМО К ЗВЕЗДАМ
Один мужик упал в канализационный колодец. Крышка была сдвинута на три четверти. Может, унести хотели злодеи во вторчермет, да спугнул кто — бог весть. Ну, упал и упал. Мало ли... У меня друг в такой же колодец на «Лендкрузере» упал на скорости 150 км в час. Теперь картинки раскрашивает у Кащенко. Но дело не в этом.
Упал мужик и его понесло. Поток мощный и вонючий, а жить как-то надо. Нос мужик зажимать не стал — пустое, ртом дышит и вроде ничего. Главное — руками вовремя какашки раздвигать.
А так жить можно.
Свет в конце тоннеля тоже не видел. Он же не умер. Правда, сверху свет часто мелькал — видать, тоже колодцы на три четверти открыты были. Но никто сверху не падал — ни мужики, ни «крузаки». Жаль, гуртом бы веселее в потоке...
Вот так его и несло, то по прямой, то по загогулине. Свод то ниже, то выше, а то совсем со скрипом протискивался. Но все время — вперед, к цели. Какой, этого мужик не осознавал. Главное уяснил — есть начало потока, значит, есть и конец. Правда, где он упал — в начале или в середине, определить не смог. Ориентирование на местности с детства у него хромало. Одна мысль спасала и поддерживала — земля круглая. Это он еще со школы знал.
Значит, не зря учился, пригодилось, думал мужик. Да там, в дерьме, и думать-то не о чем было.
Однако еще мысль мелькала — если у нас цивилизация такая зловонная, зачем она? Но этот глобальный философский вопрос он осилить так и не успел. Вынес его таки поток фекалий в какой-то залив, наполовину коричневый от дерьма. А за полоской перехода в чистую воду — шхуна со звездно-полосатым флагом. Мама родная, это что же, я границу нарушил?