Едукарь, стр. 13

Сыпет купец камни-сердолики: все круглые, ровно горохи, и в каждом дырочка проверчена. Ухватил купец горстью, засветились камни на солнышке. Народ любуется. А купец шапку перед царевной снял, поклонился.

— Годны ли камни тебе, люба?

Поклонилась и Ганя в ответ, своему знает, как отвечать.

— Как добыл ты камни те? — спрашивает.

— За море плавал, купил у турок бус премного, да и расцепил — тебе на радость.

— Труд твой не мал будет, — говорит Ганя.

Не по нраву Гороху купца худить. Это скоко ден к выгребу не прорвесси?

— Все червоточины в камне, — сокрушается царь. — Тебе, Ганя, скоко бус надобно?

Улыбнулась царевна, купца вправо, корыто в девичью — всех девок в бусы нарядит!

Последний остался. Крестьянин-лапотник. Но все же свой. Ганя оглядывается — есть ли корыто?

— Не трудись, царевна! — поклонился мужичок. — Я все с собой принес.

И ставит перед Ганей решето с камнями. Все разные, не круглые, а всякие, как в земле родились. Оглажены, блестят, светятся. Народ рад.

— Как же ты их добыл? — спрашивает Ганя, а сама перебирает камешки, на ладошку к свету кладет.

— Да никак особенно, — отвечает мужичок. — Пока пахал да копал, их из земли выковыривал.

— А гладил?

— Так на мельнице короб с песочком на вал надел — само и огладилось.

— Песочком-то так не светится! — говорит Ганя.

— А я, пока коров пас, довел их шерстинкой, — отвечает.

Горох недоволен.

— Так ты за невесту и не работал почти!

А Ганя крестьянина влево и говорит прынцу:

— Спасибо, судырь мой, передай искпидиции и ювинирам вашим за подарок. Но мне граненых камней к сердцу не приложить. Года ваши молодыя, вот скоро у нас племянница заневестится, там и приедьте.

И веночком помахала.

Прынц злой ушел. Не выгорело — да супротив кого? Купца да селянина?

Ганя к купцу повернулась.

— Спасибо тебе за шарики, да червоточинка дело портит. Много труда твоего, да и денег ты угробил. Выбирай средь горнишных моих, не прогадаешь: и шьют, и пекут, и икономию знают. А приданое спроворю немалое. Алмаз какой найдем, взамен бус твоих...

— А тебе, добрый молодец, руку свою даю, коли по сердцу, — говорит крестьянину. — Вот ведь дело какое: ты добыл да огладил, притом между делом своим главным. Такой муж не спрячется за бабой, хотя царевной, да не потратит время да деньги зря на ее прихоти... А камни такие лучше всех: такими их земля родила.

— Ну, — сказал царь Горох, — люблю тебя, Ганя, и все. Мы с Луковной каку кралю сродили! А, Василиса?

Лягушка кивает, потому как в рот ей рева камень засунула, а сама теперь мать держит, шепелявит, рада.

Вот так все и решилось.

Иван рад. Второй мужик рядом, еще и Зобредатель, а то, не считай Гороха — одне бабы!

из серии «Великолепные дилетанты»

КТО ТЕБЯ УСЕЯЛ...

(Почти Верещагин)

Валерий Михайлович с Васькой трудолюбиво вгрызались лопатами в твердокаменную глину под домом: рыли подвал. Они были сверстниками, дружили с детства, но Васька остался Васькой, как того требовала шальная университетская научная жизнь, а Валерий Михайлович стал таковым рано, едва приступил к преподаванию географии в школе вместо такой романтичной и любимой работы геолога-поисковика. Друзья приняли это изменение на ура и теперь никак, кроме пышного «Валерий Михайлович», его не называли.

Преподавание в школе кануло в прошлое вместе с женой, и холостой геолог нанялся туда, куда взяли — инженером на карьер. Бросил столицу, сдал квартиру за бешеные деньги и мог бы прохлаждаться, но душа звала к камням. Теперь он жил в свежекупленном древнем деревенском доме, назывался Михалычем, копал подвал и даже завел грядки с морковкой, которой в деревне не сыщешь днем с огнем.

Васька приехал в отпуск и был полон строительного энтузиазма: раскопки подвала оказались занятием крайне увлекательным. Если вначале они выкапывали мумии кошек и старые сапоги, то позже пошли флотские пуговицы времен Отечественной, а там и древние глиняные криницы, и ржавый боевой топор, и гигантский ключ от замка какого-то древнего лабаза.

— Сколько же лет тут живут? — спросил тогда Васька и получил тот же ответ, что и Михалыч: а никто не знает, сколько. И не знает, сколько лет самой избе — бревен таких лет сто не видели. Не дорастают теперь деревья до таких пышных телес.

Подвал был выкопан, Михалыч возился с его обустройством, но неугомонный Васька, которому не дали затопить дом путем копания до сердца Земли, затеял копать колодец. Он сидел там весь день, вылезал греться, покрытый глиной, и разбирал бадьи с грунтом. Он прошел два слоя угля, что могло и не значить ничего — ну был пожар лесной или дом прежний горел... однако выкопал каменный дротик и обгорелые кости.

— Это не дом, это музей! — заявил он Валерию Михайловичу. — Здесь жили от сотворения мира. Ожидаю выкопать Адама и Еву. Ты не боишься жить здесь вот так... на костях предков?

Геолог вытащил заранее заготовленный подарок: искрящийся кристаллами кварца осколок с отпечатком хвостового плавника маленькой рыбки. Когда-то он, как сейчас Васька, перерыл весь гравий в поисках других частей тела этой рыбки... тщетно.

— А тебе не страшно жить на ИХ костях? — спросил он. — Иногда мне кажется, что все наши камни заполнены такими отпечатками — умей лишь разломить. Вот мы говорили с тобой, что центрами кристаллизации всегда служат бактерии. Это ладно. Это — для маленького кристаллика. А вот что определяет структуру данного булыжника? Чего только в нем ни намешано, а вот кристаллизуется в определенных точках. Вокруг — аморф. Кристаллизуются глаза — со зрачками! Кости, плавники. Остальное кое-как можно оценить на шлифе, под микроскопом. Понимаешь, чтобы создать картину в камне, нужен материальный объект. Сложный. Живой. Ну, либо его труп. Что могут дать шлифы? — Так, дальний отблеск. Нужна томограмма камня.

Васька даже перестал соскребать глину с рук.

— Так вот почему ты меня вызвал? Думаешь, моя установка потянет?

— Я геолог, — развел руками Валерий Михайлович. — Это ты думай.

Они смотрели на маленький череп с огромными выпуклыми глазами. То ли древний долгопят, то ли тогдашний «зеленый человечек», утонувший бог знает сколько лет назад и окруженный скелетиками морских ежей и худеньких рыбок. Объемная картина медленно поворачивалась на экране.

— Валерий Михайлович! — торжественно сказал Васька. — Ты гений.

Геолог поднял бровь и приказал:

— А теперь этот.

— Вулканическое стекло? А его-то зачем?

— Форма, — веско сказал Валерий Михайлович, — существует не только у вещественного живого, но и у энергетических структур. Давай покопаем поглубже. Может, еще какой труп предков разыщем? На макроуровне стекло аморф, а если помелочиться? Разрешение прибавить? Думаю, вулканы должны искомое привлекать.

— Лерка! — завопил Васька, осторожно захватив манипуляторами глыбу величиной с унитаз, что так заинтриговала его совсем недавно. — Лерка! У меня нет слов.

— У меня есть. Ты не боишься встретить там СЕБЯ? — хихикнул Лерка, понимая, что вот теперь он снова начинает жить. Непонятно отчего — от того, что для него не требовало доказательств, или от возвращения своего имени. — Так что там, на экране?

ПЛОД УЛЬТРАЗВУКА

Петька Баранов уволок меня из зала на веранду. Погода была мерзкая, сыро и ветрено, и столики на веранде пустовали. Нет сесть за столик, так он зажал меня в углу по своей мерзкой привычке, за которую еще в шестом классе получил кличку «Угол». А может, и не за нее, а из-за вечной своей революционности. Он всегда оказывался прав, и мы разбивали об этот Угол свои логические носы. Никогда Петька не решал задач нормальным путем — все как-то заковыристо, да еще любил найти побольше разных решений. Тридцать шесть страниц, помнится, насчитывал его реферат по треугольникам — по пять доказательств каждой теоремы. Такой вот Угол...