Едукарь, стр. 12

А невеста коробку слюдяну царю подает, ленты развязывает. Вот, говорит, тебе хлебец к взварцу грушевому, на закуску.

Горох дивуется: на хлебе грибочки беленьки, ягодки красненьки и буквами — «Поздравляю». Ткнул Горох палец — весь белым замазал, испужался. А лягуха смеется. Ты оближи, говорит. Царь поверил, облизнул — сладенько. Себе хлеб под локоть поставил. Это, говорит, мне. К взварцу грушевому.

Всполошились ины невесты, коврики свекру показывают. Рогожки рогожками. Зато у них есть, а у лягухи — нет. Осмотрел царь их рогожки, в людскую послал, собакам на подстилку.

Тут лягуха поясок с себя сымает. Вот тебе, батя, покрывало. Тряхнула поясом — а он распластался: тонкий, прозрачный, с цветами-птицами, с бахромой шелковой. Аккурат на постелю царю.

Горох уж на молодую не налюбуется. Словно Лукинишна, говорит, такая ж искусница.

Лягва на том не успокоилась. Плясать пошла. А перед тем крылья лебединые, пересушенные из-за вчерашнего, вместо рта в рукава спустила, шарик волшебный у Ивана взяла и ну нажимать! Музыка дивная полилась, а она на цыпочки, да ножку навроде лебедя. Рукою махнула — косточки полетели, об пол брякнули — и встали лебедятками. Лебедятки ну чесать, ножками да ручками, там-та, там-та, там-тарарум-па...

Горох подпрыгивает, да не заметил, что лягуха уж за столом грибочки соленые уминает. А Иван не ест — все на нее любуется.

Братья-те тоже рты раззявили на лебедят, так невесты их смекнули, мясца лебяжьего в рукава покидали — и плясать. Одна невеста двух лебедей загораживает, все искусу мене.

Махнули рукавом — гав, рев, все собаки вернулись, за подачками рвутся, грызутся. Лебедята со страху исчезли. Разгневался Горох и погнал всех спать. Мол, полночь.

Пока Иван гостей провожал, лягуха пропала. Как не было. Кинулся в опочивальню — там она. Сидит. Зеленая и глазами лупает.

Так спать и легли. Иван в кровать, а лягушка в миску с водой, чтоб не засохнуть.

Утром на заре Горох за сыновьями послал — отчет о брачной ночи спрашивать. А Иван стерлядью ревет: кака ночь с лягухой? Опять братья смеются.

Царь Горох ночью хлебом лягушкиным объелся, взваром упился, животом мается. Гневлив.

Иди, говорит, проверяй. Может, заместо законной лягухи вчера вантюристка какая на царский пир втерлась. Меня травить.

Вернулся Иван в опочивальню — встречает его красавица вчерашняя, Василисой зовется. Он сундук открыл — а там шкурка лягушечья сушеная, так глазами и зыркает. Схватил Иван шкурку-то, в огонь бросил. Огонь давай стрелять да трещать. То синим станет, то зеленым, то фиолетовым, ровно петуший хвост. Увидела то Василиса, вскочила на окошко, ну шарик свой давить. Не ты меня одевал, говорит, не тебе сымать. Ухожу к Кощею теперь, в тридевятое царство. И не ищи, дурень несчастный, не дойти тебе.

Сама дура. Спортсмену такого не говорят.

Взгромоздился Иван на Савраску и поехал тридевятое царство искать...

А Кощей говорил Василисе, посверкивая и поскрипывая.

— Да не бойся ты. Я тебя заморожу до прибытия базового корабля. Второго скафандра мне не сделать, деталей не хватит. А при таком уровне кислорода в их атмосфере ты состаришься всего за сотню лет! Не бросайся жизнью.

Заморозил Кощей Василису, выбрался к Хранилищу. В этом саркофаге лежали оставшиеся скафандры — заяц и утка. Знала бы о том Василиса! Но она распоясалась, хулиганит с аборигенами, ее больше выпускать нельзя.

Кощей положил второй ключ допуска на Станцию в эллиптический контейнер, застегнул его в утку, утку в зайца и вернул все в саркофаг. После ушел на Станцию, заперся и отключился. До прибытия базового корабля оставалось всего ничего — две тысячи лет... Однако Иван был дурак.

Его дочка однажды выпытала материн секрет и с тех пор получила прозвище Царевна-Несмеяна.

Но до ее окошка допрыгнул Иван Второй.

А царь Горох никак не мог простить Василисе, что она больше не печет хлеба и не ткет прозрачных ковров.

И ее карета сломалась.

Конкуренты Станции в лице Бабы-Яги и присных были довольны, а подлые предатели — Медведь, Заяц, Селезень и Щука — остались ждать базовый корабль на любимой Земле без всякой помощи от разрушенной Иваном Станции...

И ЭТО ВСЕ КОЩЕЙ ПРОСПАЛ!

ВОТ КАК-ТО В ЦАРСТВЕ ГОРОХОВОМ

Жил на свете царь Горох. Много земель он имел, много камней драгоценных и утвари диковинной. Главное, что было у царя, — его народ: добрый, верный и трудолюбивый. Разбрелись сыновья Гороха по свету, один Иван с лягушкою рядом.

Давно похоронил царь царицу Луковну. Осталась зато дочка ненаглядная, царевна Ганя. Любила она на Горбунке поскакивать, с Иваном вперегонки, да по рыбу с удой, со старцами дворовыми. Всяка тварь господня к ней ластилась, вот и дело царевне.

Между тем выросла, и стал Горох думу думать. Доча, мол, словно пацаненок, кругом шныряет. Надо ее замуж сдать.

Не хочет дочка замуж.

— Да кумекай! Царство у меня агромадное, ничо не надо нам, живем слава Богу. Ты выбери кого хошь, за того и сладим.

А царевна себе на уме.

— Объяви по свету, что отдашь тому, кто мешок камней-сердоликов разных, оглаженных да ярких, принесет, да еще мне приглянется.

— Чо не алмазов? — дивится Горох.

— А я не прынцев жду! — усмехнулась Ганя да убежала на конюшню, коней яблоками угощать.

Гороху прынцы тоже не любы: зачем иных людей в свою вотчину гороховую?

Разослали по царству указ: мол, женихов ищем, с мешком камней-сердоликов обделанных, чтоб сияли оне. И чтоб через три года явились женихи к царю: там царевне осьмнадцать стукнет — вот и пора. Может, одумается и выберет кого-нито. И родит внука Гороху, а то вон Василиса-лягуха девку принесла. Один рев от ней, проку нет.

Три года прошло. Наскакалась Ганя, напрыгалась, сом чуть в Смородинку-реку девку не утянул, водяному в невесты. Вот успокоилась и на парней поглядывает. Скоро камней-сердоликов не понадобится. Царь женихов торопит, созывает народ — камни-сердолики смотреть.

Двое женихов — так толкаются, кто первым зачнет. Одолел прынц заморский. Вот как узнал? Ох, сыщет Горох того нехристя, какое прынцу донес, всыпет по перво число!

Прынц важный, выступает индюком, над шляпой перья ровно флаги полощутся, сзади холуи шляпами машут. Двор подмели. Прок от них какой-нито.

Мешок ему подают. Горох корыто заготовил, сыпать туда, чтоб смотреть. Прынц корыто пощупал — дивится. Знать, оне не стирают?

К нему холуй подбежал, веревочку развязать. И ну сыпать камни-сердолики граненые — все разного цвету. А не сияют: не алмазы все ж.

Прынц аж голову отвернул, стыдно таку гадость за невесту давать. Тут Ганю увидел, зарделся весь, шляпой замахал. Ганя веночек с головы сняла, в ответ помахала. Может, у них обычай такой, махать.

— А скажи мне, прынц, как ты сердолики те добыл? — спрашивает.

Закурлыкал прынц не по-нашему, толмач хитроглазый выскочил, за него говорить.

— Экспедицию послал в Бухару, там они камни купили, а мои ювелиры огранили, — пищит толмач.

...Да за таким камнем искпидицию слать? — расстроился Горох. Дурак прынц.

— Зачем гранил-то? — спрашивает. — Это тебе не алмаз. Его кругло гладят. Не светится, как ни грани.

Толмач прынцу в ухо шепчет. Прынц молчит. Чего отвечать-то? Хотел как богаче.

Ганя корыто велит в детскую унести, реве лягушкиной играть. Авось не проглотит.

Прынца в праву сторону: купец на очереди.

Толстый купец. Зато свой. Гороху ближе. Брюхо-то и убрать можно, сельдей с творогом. В неделю постройнеет. Али уж гриба древесного щепоть. Нездорово, зато худит...

Ново корыто принесли. В прежнем рева уселась, камни хватать.